Регрессор. Заново с нулевого ранга! Том 9

Хор не ответил. Хор сделал хуже — он начал договариваться между собой. Под подошвами дрожь участилась. Ада подняла три пальца, свела их вместе; следом сошлись и ноты: три оставшихся горла пошли к сближению, их ноты тянулись друг к другу, подстраивались, и пол под ногами начал гудеть — мелко, нутряно, знакомо, как гудела стена под переходом в первую ночь. Они готовили общий удар. Не по будущему — по настоящему. Согласованный, все три, в одну точку.

— Кольцо — к стенам! Аким — трос за скобу! Все — за мной, шаг влево, по счёту Ады: три, два...

И на «раз» мы все — все десятеро, слитно, как на параде, которым ни разу не были, — сделали один общий шаг влево. Ничего больше. Шаг.

Хор ударил туда, где мы стояли секунду назад, — в пустое место, в согласовании трёх голосов, которое мы только что сорвали одним скучным, армейским, счётным шагом.

Удар трёх горл разошёлся по пустому центру камеры, свился сам в себя, и камера на миг замолчала — впервые с нашего спуска.

— Вот, — сказал я, дыша по-воробьиному, с короткой пикой, которую Тит выдернул из освобождённой скобы и вернул мне рукоятью вперёд, и с чувством, которое двенадцать лет назад звалось просто «рабочий день». — Вы согласились — и промахнулись. Согласование — обоюдоострая штука. Вы об этом ещё узнаете.

Дальнейшие полчаса мы прогрызали — честно говоря, без красоты. Хор пробовал всё: менял солиста после каждого нашего точного попадания (Василиса успела ударом плеча сбить одного из нижних, когда тот вышел из строя на смене, — и солистом тут же стал другой, и пришлось заново разбирать, кто теперь глаза, кто руки), сбивал Адин стук встречной дрожью пола, дважды показывал страшное будущее — один раз правдивое, один раз враньё, и второе было опаснее первого, потому что после вранья верить правде труднее.

Но слышимая тяга — материнское, сонное «идите сюда», с которого всё началось у ствола, — к исходу этого получаса приглушилась. Мы не победили. Мы даже не ранили хор всерьёз. Но мы сняли с него главное: его голос больше не был командой. Мы научились не слушать приказ, поданный музыкой.

— Привал здесь, — сказал я, когда пение внизу сменилось на сдержанный, рабочий, злой гул. — У входа в камеру, спинами к стволу. Пятнадцать минут. Тони — бровь, Василиса — предплечье; повязки на обоих, остаток медпакета сейчас сверим, и не смотрите на меня так: местные повреждения — бинт, лёд и пауза, полное исцеление будет в сказке. Рита — счёт. Тагир — Катин сеанс, что там по её часам?

Тагир прижал трубку, посчитал, поднял голову:

— Внешний сеанс был ровно, задержка в пределах. Катя передаёт: наружное время идёт отдельно от нашего, Женины замеры каждые тридцать минут, опоры стоят. Спрашивает: живы?

— Передай цифру, — сказал я. — Десять из десяти. Живые. Счёт людей не менялся.

Сел у прохода, положил короткую пику Тита на колени — туда, откуда беру её одной левой, — и вытянул длинную, Тихонову, из ремня, чтобы дать спине хотя бы перемену позы. Две пики, обе различимые, обе свои. Правая висела петлёй. Рёбра пели свою ноту, нижнюю.

Сдвинув обе пики на коленях, освободил левую и опустил ладонь на пол. Высокие ноты стихли. От камня холодило пальцы, и через этот холод пробивался толчок, который стоя я принимал за дрожь в собственных ногах.

Пол гудел. Не от ближнего хора — ближний хор гудел гулко, зло, локально, я его уже знал в лицо. Это была другая вибрация. Дальняя. Глубокая. Медленная. Она шла из-за прохода, из глубины, куда вёл четвёртый ход камеры, — ровная, спокойная, огромная, как дыхание спящего великана, и в ней не было ни злобы, ни голода.

Ада ткнула пальцем в пол, затем показала на четыре горла. Дождалась моего лица и сказала вслух:

— Здесь. Они идут под полом.

Наклонился к кромке плиты, не убирая ладони. На каждом низком толчке в дальней стене приоткрывался шов — и один из четырёх хранителей поворачивал горло ровно в этот момент. Отдельный звук я уже пережал створкой. А их общий счёт проходил под нами, через пол. Они оставили себе канал, который ладонь чувствовала даже тогда, когда ухо отдыхало.