След исчезновения и нить памяти

— Тогда работаем при понятых, — сказала Елена и набрала номер Пашки.

Пока ждали, она обошла банку кругом. Не трогала — только смотрела. Жестяная банка — плохой архив для бумаги: влага, кислота, ржавчина. Кира об этом знала, она выросла у бухгалтера, который прятал распечатки так же. Значит, внутри должна была быть защита: плёнка, пакет, силикагель. И значит, Кира заботилась не о бумаге — она заботилась о том, чтобы бумага не умерла раньше времени, потому что знала: она может понадобиться через годы.

Через годы. Елена снова и снова возвращалась к этой мысли. Кира готовила этот архив не к завтрашнему дню. Она готовила его как подводную мину — на случай, если её не станет. «Не открыть без свидетелей» — это была не инструкция для матери. Это была страховка против самого худшего исхода: против того, что дело закроют и снова, и открывать его будут люди, которым платить нечем, кроме правды.

Пашка приехал через двадцать минут — вместе с ним она попросила заехать соседку с четвёртого этажа, немолодую, серьёзную женщину в очках, которую представила как Маргариту Львовну. Понятой. Маргарита Львовна вошла, посмотрела на сервант, на банку, на перчатки Елены и сказала:

— Я знала Авдеевну — мы тридцать лет бок о бок в одном подъезде прожили. Она тоже эту банку хранила. — Женщина чуть поправила очки, будто хотела яснее разглядеть не комнату, а прошлое. — Тогда я и понятия не имела, что в ней лежит. А теперь… теперь всё складывается.

— Вы не обязаны знать заранее, — заметила Елена.

— Я не спрашиваю. Я сообщаю, — Маргарита Львовна села на стул у стены, как садятся в суде. — При мне открывайте.

Елена разрезала скотч тонким лезвием — медленно, не задевая бумажную полоску. Полоска хрустнула и легла на стол целой. Она сняла крышку.

Внутри банки, как она и ожидала, лежал плотный полиэтиленовый пакет, перетянутый резинкой. Она вынула пакет, взвесила на ладони — тяжелее, чем казалось, — и вскрыла.

Первым шёл конверт. В нём — восемнадцать фотографий. Распечатки: копии документов. Пропуска на объекты, накладные, ведомости, листы с табелями — всё снято на телефон, каким-то старым, с зерном, но читаемо. На некоторых снимках в углу виден край стола, чашка, чей-то рукав — Марина Дмитриевна фотографировала тайно, быстро, на ходу. Она не строила красивый архив. Она спасала цифры.

Вторым пакетом была стопка распечаток, сложенных втрое. Елена развернула первую. Это был график — обычный, строительный: этапы, даты, объёмы. Только в графе «рабочая смена» стояли фамилии, которых не было в открытой документации. Двадцать две фамилии. И напротив каждой — отметка цветом: синие — «смена по графику», зелёные — «перевод на объект №2», красные — «списание».

Списано было семеро.

Елена переложила график Пашке. Тот, просмотрев, тихо сказал:

— Дата графика — апрель 2019‑го. За два месяца до исчезновения Марины Дмитриевны.

— До того, как она сняла документы, — сказала Елена. — Или до того, как она успела снять всё. Смотри на оборот.

На обороте графика, в правом нижнем углу, стояла пометка. Той же рукой, что подпись на бумажной полоске, но старше — с другими нажимами, с чужой торопливостью:

«Семь человек не доехали. Дальше снимать нельзя. Отношу Авдеевне».

И ниже, другим цветом ручки, другая рука добавила: «Маша, я всё спрятала. Не заканчивай. Р.».

— «Р», — повторил Пашка.

— Ревзин, — сказала Елена. — В апреле 2019-го Ревзин ещё не был «содержателем баланса» — он только входил в схему. Он знал Марину Дмитриевну. Он видел, что она снимает. И он не выдал её. Он спрятал вместе с ней и вернул пакет — с посланием.

Ольга Павловна стояла у окна и смотрела не в окно, а мимо него.

— Ревзин, — повторила она. — Кира спрашивала меня про «Р» однажды. Я не знала. Она сказала: «Мам, есть человек, который мог всё остановить и не остановил. Но он спрятал. Такие всегда либо спасают, либо готовятся сдать». — Она обернулась. — Вы думаете, он один из них?

— Думаю, что он тот, кто стоял по краю, — ответила Елена. — Такие люди решают поздно. Но решают.

Третий пакет был самым плотным. Внутри — не бумага. Три видеокассеты, старые, миниатюрные, формата, который сейчас уже не снимают. Елена аккуратно выложила их на стол. На первой было наклеено: «Смена. Котельная». На второй: «Объект №2. Ночь». На третьей — ничего, только дата: 17.06.2019.

За два дня до исчезновения Марины Дмитриевны.

— Это же аналоговые кассеты, — Пашка повертел одну в руках. — Их не проиграть на телефоне. Нужен плеер.

— У Авдеевны был плеер, — тихо сказала Маргарита Львовна. — Он стоял на полке лет пятнадцать. Я его помню. Когда умерла — вещи вынесли и кто-то вынес.

— Кто-то, — повторила Елена и посмотрела на Маргариту Львовну. — Вы помните, кто?

— Помню, как что‑то выносили в коробке. Вроде брат Авдеевны мебель забирал… — она чуть пожала плечами, будто сама сомневалась в деталях. — А может, и не брат вовсе — я толком не видела. В тот день я была на похоронах, хватало своих забот. Коробка стояла во дворе — я просто мимо прошла.

Елена открыла блокнот. Факт: внутри банки — 18 фото документов, график с 22 фамилиями и пометкой «Р», три видеокассеты, последняя датирована за два дня до исчезновения Марины Дмитриевны. Версия: Ревзин помогал Марине Дмитриевне прятать материалы; он знал больше, чем показал три года спустя; кассеты — ключевая запись, возможно, единственное живое видео. Сомнение: кассеты нужно проиграть, но плеер исчез; а если кто-то знает про кассеты, то почему банки не тронули четыре года?

Она перечитала последний вопрос — и на секунду запнулась. Потому что ответ был неутешителен: потому что за банки не охотились. За банки никто не знал. А те, кто знал, — умерли. И кассеты ушли туда, куда уходит мебель после смерти одиноких людей — в подъездный подвал, в гараж, на дачу. И там их либо съела сырость, либо их кто-то нашёл и не открыл.

— Пашка, — сказала она. — Завтра с утра — к брату Авдеевны. И в подвал дома, и к тем, кто работал в этой управляйке в 2019‑м. Кассеты должны найтись. Иначе — всё это цепь без последнего звена.

— А что дальше сегодня?

— Дальше сегодня я еду к Ревзину.

Пашка поднял голову.

— Ты же говорила, что к нему надо идти подготовленной. Что он «содержатель баланса», что с ним надо говорить с ордером и при понятых.

— Говорила, — Елена застёгивала куртку, попутно собирая в пакет документы. — Но теперь у меня есть его собственное послание: «Не заканчивай». Он не стал никого уведомлять, не выдал ничего напрямую — он всё спрятал. И если в 2019‑м у него ещё была совесть, значит, и сейчас она при нём — та самая, нетронутая часть, которую он будто берег, ждал, что кто‑то придёт и заберёт её. — Она подняла пакет, крепко удерживая его за ручки. — К тем, кто ждёт, не ходят с ордерами. К ним идут с их же словами.

У двери она обернулась. Ольга Павловна стояла посреди комнаты — маленькая, прямой спиной, — и держала пустую банку двумя руками. Так держат не посуду. Так держат то, что осталось от человека.

— Елена Викторовна, — сказала она. — Скажите честно. Кира живая?

Елена хотела ответить «мы ищем». Хотела ответить «есть все основания полагать». Хотела ответить так, как отвечают при понятых и под протоколом.

— Живая, — сказала она. — Потому что тот, кто её забрал, до сих пор не оставил следов. Убийцы оставляют. А он не оставил. Значит, он её не убил. Значит, ему нужно, чтобы она молчала. А молчать людей заставляют живыми.

Ольга Павловна кивнула. И впервые за все эти дни — опустилась на стул. Не от слабости. От того, что впервые за долгое время было можно.

На улице уже стемнело. Елена шла к машине с пакетом под мышкой и думала о том, как город, весь состоящий из витрин, окон и стёкол, умудряется прятать в отражениях не только лица — но и целые схемы. Целые жизни и списки, вписанные чужой рукой в чужой график, где люди превращались в отметки цвета.

В машине она набрала номер. Телефон на другом конце гудел долго — восемь, девять, десять гудков. Потом сняли. Голос был уставший, ровный, знакомый по старым делам:

— Слушаю.

— Ревзин? Это Мельник, следственный отдел. У меня к вам разговор. Не по телефону.

— Приезжайте, — сказал он наконец. — Я ждал этого разговора четыре года.

Глава 7. Ревзин

Ревзин жил на Луговой — в другом конце города, не там, где Луговая. За четыре года человек, который прячет цифры, переезжает минимум дважды: первый раз — чтобы уйти от памяти, второй — чтобы уйти от привычки. Этот адрес дала Ольга Павловна: «Он звонил мне после похорон Марины. Раз в год, в июне, коротко. „Как вы? Нужны деньги?“ Я клала трубку. А адрес он как-то сам проговорил — я запомнила, потому что он сказал: „Около школы, где мы с Мариной сдавали отчёты“».

Дом был девятиэтажкой поздней постройки, безликой, как конверт без марок. Елена поднялась на шестой этаж и позвонила. Дверь открылась на втором гудке — так открывают те, кто стоял у двери и ждал.

Ревзин оказался невысоким, худым, в очках на лысине — и совсем не таким, каким Елена представляла себе «содержателя баланса». Содержатели баланса бывают солидные. Этот был похож на школьного учителя черчения, который переработал свою жизнь в чужие таблицы.

— Вы из следственного отдела, — сказал он вместо приветствия. Это тоже не был вопрос.

— Мельник Елена Викторовна.

— Знаю. — Он отступил, впуская. — Вы ведёте дело Соболевой Киры. Оно у вас теперь есть?

— Теперь — есть. А четыре года назад у меня его не было, хотя я числилась следователем по нему. Кто-то расписался за меня.

Ревзин провёл её в комнату, где не было ничего лишнего: стол, два стула, книжный шкаф — обычные книги, не папки. Он предложил чай, Елена отказалась. Не из грубости — из расчёта: разговор, к которому готовились обе стороны, лучше вести без кружек в руках.

— Про подпись я не знал, — сказал Ревзин, когда они сели. — Хотя подозревал. В 2019-м закрытие шло слишком быстро. Дела о пропавших не закрывают за семь месяцев. По срокам такие дела не закрывают. Их закрывают за два года и с неохотой. Значит, кто-то расписался за того, кто должен был копать. Я тогда думал — вас просто убрали с дороги. Теперь вижу: подделали.

— Вы знали Марину Дмитриевну.

— Пятнадцать лет. — Он снял очки, протёр их краем свитера — жест, который Елена уже видела у другого человека, в другой главе этой истории, и отметила: у бухгалтеров отточенные привычки одинаковые. — Она вела документы по трём субподрядчикам. Я вёл общую отчётность. Мы встречались по бумагам два раза в месяц. Она была аккуратная до занудства, извините за слово, и упрямая до опасности. Когда в графике начали появляться «переводы на объект №2», она посчитала суммы. И спросила меня в апреле: „Аркадий Семёнович, куда едут люди?“ Я сказал: в командировку. Она сказала: „У нас нет командировок в графике. У нас есть только списание“. — Ревзин надел очки обратно. — Я тогда не ответил. Это был мой первый шаг в то, чем я стал потом. Молчание — это тоже подпись, Елена Викторовна. Просто она ставится не чернилами.

— А потом она начала снимать.

— Потом она стала снимать — тайком, между делом, обычным телефоном. Я об этом знал: она однажды показала мне одну фотографию. Табель, в котором красным были выделены семь фамилий. «Это не списание, — сказала она. — Это люди».

И тогда я произнёс фразу, которая, наверное, потом и спасла мне жизнь: «Унесите это из офиса». Не «прекратите», не «обратитесь в полицию». Я, сотрудник, которому по долгу службы полагалось всё это пресечь, просто сказал женщине: «Унесите».

Ревзин усмехнулся — сухо, без тени веселья.

— До сих пор не пойму: то ли в тот момент впервые проснулась совесть, то ли впервые подступил страх. А может, это вообще одно и то же.

— Вы отнесли пакет Авдеевне. Соседке Марины Дмитриевны.

— Да. Она была моей крёстной. — Ревзин помолчал. — Марина паниковала, не знала, куда класть. Я предложил банку. Мелочь, но безопасно: никто не обыскивает жестяные банки у старухи, у которой в серванте двадцать жестяных банок. Потом Марина исчезла. Потом Авдеевна умерла. И я жил четыре года с мыслью, что пакет всё ещё там, в серванте у мёртвой старухи, — и однажды его выбросят с мебелью на помойку. Или не выбросят. Оба варианта были одинаково невыносимы.

— Почему вы не забрали его сами?

— Потому что за мной, — он произнёс это ровно, без драмы, — следили. С апреля 2019‑го — негласно, деликатно, по-доброму: охрана фирмы «случайно» оказывалась рядом, новый знакомый «случайно» узнавал мои маршруты. Мне дали понять: я под колпаком не как подозреваемый. Я под колпаком как собственность. — Он развёл руками. — Забрать пакет — значит признать, что он есть. Признать — значит умереть полезной смертью. Я выбрал жить бесполезной.

Елена открыла блокнот. Факт: Ревзин знал о документах Марины Дмитриевны, помогал их прятать, находился под наблюдением с апреля 2019‑го. Версия: Ревзин — не активный участник схемы, а «удерживаемый свидетель», которого не убирают, потому что его молчание дороже его смерти. Сомнение: почему он выжил четыре года — и что он делал эти четыре года, кроме как выживал?

— Что было дальше, Аркадий Семёнович? — спросила она. — Четыре года — это не пауза. Это работа.

Ревзин смотрел на неё поверх очков — долго, как взвешивают: можно ли этому человеку дать больше, чем дал.

— Вы уверены, что хотите знать?

— Я уверена, что не хочу узнавать это из протокола на допросе, когда у вас уже не будет выбора.

Он кивнул. Поднялся, подошёл к книжному шкафу, сдвинул третий ряд книг — за ним, в глубине полки, лежала тонкая тетрадь в клеёнчатой обложке. Школьная. Из тех, что покупают детям в первый класс.

— Каждую неделю, — сказал он, возвращаясь, — я записывал то, что видел. Не в отчёт. В тетрадь. Даты, суммы, фамилии, номера машин. Я знал, что если когда-нибудь придёт следователь — не вы, любой — и спросит по существу, я должен буду ответить не «помню примерно», а «знаю точно». — Он положил тетрадь на стол. — Здесь все за четыре года.

Елена не потянулась к тетради сразу. Она смотрела на него — на этого маленького, усталого человека, который четыре года вёл дневник собственного соучастия, не имея права показать его никому.

— Почему сейчас? Почему не месяц назад, не год назад?

— Потому что месяц назад вы ещё не существовали для меня, — просто сказал Ревзин. — А неделю назад я увидел в городе то, чего не видел четыре года. Синий фургон с царапиной. Он стоял у дома моей бывшей жены, где живёт моя дочь. Тридцать минут. — Он снял очки и положил их на стол. — Я понял: началось. Схема зашевелилась. Значит, кто-то исчезает сейчас — так же, как исчезали тогда. И я выбрал сторону. Поздно, но выбрал.

— Синий фургон с царапиной, — повторила Елена. — Он причастен к исчезновению Киры?

— Не знаю. Я знаю только, что фургон этот я впервые увидел в апреле 2019‑го — на объекте №2. Ночью. Он стоял у ворот, и из него выгружали… — Ревзин сделал движение рукой, неопределённое, беспомощное.

— Он не видел людей — только инструменты. Лопаты, ломы, брезент. И канистры — их было много.

Он поднял на неё глаза.

— Тогда не задался вопросом, зачем на ночной стройке лопаты и канистры, если рядом стоит спецтехника. Вопрос пришёл спустя четыре года. Ночью, в тишине, в одиночестве — когда вдруг стало нечем дышать.

В комнате было тихо. Только за окном, далеко, шёл трамвай — и его гул раскатывался по стёклам, отдалённый, ровный, глухой.

Елена взяла тетрадь. Обложка была потёртая, страницы — плотно исписанные, аккуратным бухгалтерским почерком, где даже страшные слова выглядят как проводка. Она открыла на середине и увидела то, что искала: фамилии. Не семь. Не четырнадцать. Двадцать две — те самые, из графика, вырванного из банки. И рядом с каждой — дата «перевода», адрес «нового места» и, для семи, пометка красным карандашом. Одно слово, каждый раз одно и то же.

«Не доехали».

— Аркадий Семёнович, — она подняла голову, глядя прямо на него. — Вы упоминали фургон у дома дочери. А про Киру вам ничего не доводилось слышать? Хоть от кого‑нибудь?

— Было одно упоминание, — Ревзин не отрывал взгляда от столешницы. — В среду, за два дня до её исчезновения, позвонил человек из той самой фирмы — тот самый, что ненавязчиво держит меня под присмотром. Сказал так: «Аркадий Семёнович, у мамы девочки обнаружилась банка. Просим не проявлять интерес». Тогда смысл до меня не дошёл. Дошёл позже — и после этого я двое суток глаз не сомкнул.

Он резко поднял глаза, вперив взгляд в Елену.

— Они знали про банку, Елена Викторовна. Всё это время знали. И не тронули её не из‑за незнания — напротив. Банка была приманкой. Как и Кира. Как и флешка. Кто‑то расставил эти метки по доске и теперь выжидает, кто сделает первый ход — вы или я.

Глава 8. Двойное дно

Гордеев принял её без записи — это было первое и последнее любезное в этом дне. Полковник сидел за столом, на котором не было ни бумаги, ни телефона — только пепельница и зажигалка. Он не курил двадцать лет. Зажигалку он крутил в пальцах, когда обдумывал то, что не готов произнести.

— Закрой дверь, — сказал он.

Елена закрыла. Положила на стол тетрадь Ревзина.

— Что это?

— Четыре года наблюдений человека, который был внутри схемы. Двадцать две фамилии. Семь помечены «не доехали». — Елена села без приглашения. — Владимир Андреевич, прежде чем вы скажете «передайте в область» или «не раздувайте», я хочу, чтобы вы услышали одну вещь. Ревзин дал мне это добровольно. Он готов дать показания. И в этой тетради есть эпизоды, в которых фигурирует наш отдел.

Зажигалка в руках Гордеева остановилась.

— Какие эпизоды?

— Подпись на деле 2019 года. Подделали мою. Рядом — виза согласования, я полагаю, вашей тоже, потому что резолюция вышла через вашу канцелярию. — Елена говорила ровно, потому что иначе было нельзя: если она позволила бы себе дрожь, разговор кончился бы раньше, чем начался. — Я не знаю, что из этого правда: соглашался ли вы вслепую или знали. И я не пришла обвинять. Я пришла предупредить. Если тетрадь пойдёт наверх по обычной цепочке — она умрёт в пути. Как умерло дело четырёхлетней давности.

Гордеев отставил зажигалку. Долго молчал. Потом сказал — тихо, не глядя:

— Три года назад ко мне приходил Бахтин. С папкой о рабочем с набережной. Он сказал: «Семья согласилась, дело закрываем, виза формальность». Я поставил визу не читая. — Он посмотрел на неё. — Не потому, что я был продажный. Потому что я был занят. Я верил, что мой зам контролирует участок, за который сам и отвечает. Елена Викторовна, самое страшное в коррупции — не предатели. Самое страшное — доверие. Оно дешевле предательства и работает лучше.

— Я знаю, — сказала Елена. — Поэтому тетрадь не пойдёт по цепочке. Она пойдёт туда, куда вы скажете, но в копию — в область, напрямую эксперту, минуя всё. Игорь уже снимает сканы. Два комплекта. Один — вам, один — за пределами здания. Выбирайте, какой куда.

Гордеев смотрел на неё так, как смотрят на человека, который загнал тебя в угол и при этом прав.

— Скажи мне, Мельник, — сказал он наконец. — Ты понимаешь, что если это правда, то в отделе могут быть ещё такие, как Бахтин? Что схема не живёт одним человеком?

— Понимаю. Поэтому копию я уже отправила. — Она встала. — Двадцать минут назад.

Копия ушла в область — лично, курьером, которого Пашка взял из знакомых ещё со времён стажировки. Человек не знал, что везёт: пакет был закрыт, опись — обезличенной, «материалы к делу 2023/С». Это была не хитрость — это была гигиена. Елена больше не верила никому, кто проходил мимо её дверей, и это её не веселило.

В четыре часа позвонил Игорь.

— Плохие новости, — сказал он без предисловия, как всегда, когда новости были действительно плохими. — Плеер отыскался, то есть полуплеер.

— Что значит «полуплеер»?

— Брат Авдеевны, Валентин Петрович, живёт в частном доме за рекой. Мы с Пашкой к нему съездили. Коробку с вещами он держит в сарае — не выкинул, говорит, совесть. Плеер там был. — Игорь помолчал. — Кто-то побывал в сарае раньше нас. Замок целый, но из плеера вынули головку. Аккуратно. Специальным инструментом, судя по следам. Кто-то знал, что кассеты могут всплыть, и обезопасил плеер, оставив его на месте. Чтобы мы нашли железо — но не запись.

Елена сжала трубку. Гигиена. Она только что сама училась этой гигиене — и вот тот же метод смотрел на неё с другого конца. Тот, кто вынул головку, мыслил так же, как она. Он не прятал улику. Он её обезвреживал — так, чтобы та казалась сохранившейся. Убедительнее спрятанного — то, что лежит на виду и не работает.

— Кассеты?

— Кассеты целы. Все три. Валентин Петрович держал их отдельно, в жестяной банке из-под сельди, — старик в своё время тоже смотрел в сервант. Проверить содержимое нельзя: у нас нет рабочего плеера с совместимой головкой. Лаборатория в области обещает к пятнице. Это четыре дня, Елена Викторовна.

— Четыре дня — это много.

— Это не всё. — Голос Игоря стал осторожнее. — Мы пока снимали кассеты как вещдок, я обратил внимание на третью. Ту, что без наклейки, с датой 17.06.2019. Корпус вскрыт. Не заводской — вторично. Внутри, под подмоткой ленты, в картонном вкладыше — бумага, она сложена вчетверо. Лента мы не трогали, документация через криминалиста, но бумагу видно в проём. Я не доставал.

— Что за бумага?

— Не знаю. Но вкладыш положили туда при перезаписи — так делали на студиях, чтобы пометить конец плёнки. Значит, на этой кассете кто-то записывал что-то своё. Поверх осознанно и оставил записку в конце.

Елена посмотрела на часы уже половина пятого. До пятницы оставалось четыре дня, до выходных — три. А вот сколько времени пройдёт, прежде чем кто‑нибудь снова заглянет в сараи и серванты, — неизвестно.

— Игорь. Охрану на кассеты — двойную. И никому, слышишь? Даже внутри отдела. Даже мне — только по описи.

— Уже сделано, — сказал он и, помолчав, добавил: — Елена Викторовна. Вы же понимаете, что тот, кто вынул головку из плеера, знает про кассеты. Значит, у него был доступ к бумагам дела 2019 года. Приложение №9 — фотоархив — он же и забрал, небось. Значит, он работал в архиве. Или через архив.

Елена положила трубку и посидела с закрытыми глазами. Возле неё на столе лежала тетрадь Ревзина, и в ней, на странице за мартом 2019 года, была запись, которую она перечитала ещё утром и которая тогда показалась мелочью:

«12.03. Из архива вернули документы по объекту №2 с пометкой „в дело“. Отмечал не я. Канцелярия. Знакомый парень из канцелярии сказал: в пятницу приходил кто-то из верхних, забирал копию графика. Не сказало кто. Парень сам не знал — говорил, „не по чину спрашивать“».

Канцелярия. Отдел, куда имеет доступ каждый и в котором не числится никто. Восьмая клеточка её списка подозреваемых — та, что пустая, — вдруг обрела форму: не фамилия. Должность. Человек без имени, который носит папки и которого не помнят, потому что он всегда рядом с папками.

Она достала блокнот и переписала колонку «Сомнение» заново:

Сомнение: кто имеет доступ к закрытому архиву, к подъездам со свободным входом, к квартирам, которые «охраняет» фирма? Не тот, кто прячется. Тот, кого не замечают.

В шесть вечера у отделения дежурной части стояла машина, которую Елена видела третий раз за неделю: тёмно-серая, аккуратная, с тонировкой, с чистыми номерами региона, который не значился ни в одном запросе. Водителя в машине не было. Она сделала отметку в блокноте — время, номер, место — и пошла к выходу, уже зная, что в машине сидят так, что изнутри её не видно. Дважды эта машина стояла напротив дома Ревзина. Сегодня — напротив отдела.

Они не пытались напугать — они просто показывали.

Пашка догнал её на крыльце. Он перевёл взгляд с машины на неё — и в его лице не было испуга, только злость.

— Это по твою душу?

— Это по нашу, — сказала Елена. — И это хорошо.