Город уйдёт без тебя

Вороты натянули цепи. Рама застонала, приподнялась на толщину пальца. Колёсники выбили среднее бревно, перевернули и уложили поперёк канавы. Тиш нырнул под край вместе с Дарой, поставил короткие катки. Люди ослабили цепи. Два угла рамы сели на новую опору.

Дом красильщика выровнялся. Хозяйка высунулась из окна с сундуком в руках.

— Теперь можно?

— Теперь выходите сами, — сказал Мирон. — Сундук оставьте.

— Так бы сразу и сказал.

Она передала сундук соседям и спустилась последней.

Мастер Крут пришёл, когда сломанный башмак уже вытаскивали. Это был сухой старик с длинными пальцами, всегда пахнувший горячей смолой. Он увидел тёмную труху внутри ребра и остановился.

— Я простукивал, — сказал он.

— Чем? — спросила Дара.

— Молотком.

— Где следы?

На свежей смоле не было ни одной вмятины.

Крут провёл пальцем по чёрному боку башмака.

— Не простукивал, — сказал он тише. — Торопился закрыть ряд до дождя. Подмастерье смолил, я поставил приёмную насечку.

В канаве под рамой заблестела вода. Сначала Мирон решил, что прорвало старый сток. Потом поверхность стала ровной, и на ней проступили тёмные буквы.

Скрепа не поднялась в полный рост. Здесь для неё не хватало открытой воды. Голос пришёл из канавы, из мокрых брёвен и натянутых цепей.

— Названо действие. Назови вред.

Крут опустился на колено.

— Поставил гнилой башмак под северную раму. Четыре дома могли упасть.

— Назови исправление.

Старик посмотрел на выбитую деталь.

— Сделаю новый башмак сам. Проверю остальные семь и заменю каждый, который не простучал.

Вода в канаве поднялась тонкой стеной. В ней отражался не дом красильщика, а край Большого моста далеко впереди. Из пустоты под крайней балкой вышли мокрые доски. Они складывались одна к другой, пока над рекой не появился короткий настил.

— Сколько? — спросила Дара.

Мирон прикинул расстояние по ширине досок.

— Две стопы.

Крут побледнел.

— Четыре дома — и две стопы?

— Длина соответствует исправлению, — произнесла Скрепа. — Вред не является мерой выгоды.

Буквы растаяли. В канаву снова потекла грязная вода.

Мирон повторил про себя слова духа. Вред не мера выгоды. Нельзя было собрать девять саженей, отыскивая самые страшные промахи. Мост давал ровно столько, сколько занимало действительное исправление. Крут мог провести весь день за новыми башмаками, но две стопы исчезнут, если он бросит работу, и не станут постоянным деревом, когда закончит. Они были отсрочкой, не подарком.

— Работай, — сказала Дара мастеру. — Подмастерьев возьми, но каждый башмак проверь сам.

Мирон поднялся на раму. С высоты он видел западный подход. Дополнительные две стопы у дальнего конца казались светлой чертой над водой. Люди тоже их заметили. По улицам прошёл радостный гул.

— Смотритель нашёл длину! — крикнул кто-то.

Мирон хотел возразить. Длина принадлежала исправлению Крута. Но крик уже подхватили дальше:

— Мост растёт!

— Нашли ошибку!

— Можно двигаться!

От острова спешила Любава. За ней шли старшие кварталов, и на лицах у всех была одна и та же надежда: если две стопы появились так быстро, девять саженей можно набрать до полудня.

— Пускай передовую телегу, — сказала Любава, едва поднявшись на раму.

— Нет.

— Мост получил длину.

— Две стопы из девяти саженей.

— Получит ещё.

— Пока перед нами вода.

— Телега будет идти полчаса. За это время люди назовут ошибки.

Мирон посмотрел на старших. Один уже шептался с пекарем, другой послал мальчишку в сторону кожевенного ряда. Город понял опасную вещь: признание можно обменять на дорогу.

— Никто не двигается, пока край моста не ляжет на устой, — сказал Мирон. — И никто не ищет вину по требуемой длине.

— До ледостава двенадцать дней.

— До воды под телегой один неверный приказ.

Любава поджала губы.

— Тогда освободи подход. Южные рамы уже подняты, северная стоит на повороте, площадь не может вернуться. Если город не движется вперёд, его нужно хотя бы поставить ровно.

С этим Мирон спорить не мог. Вележ снимался с места по порядку, похожему на развязывание огромного узла. Каждый квартал освобождал путь следующему. Остановить процесс после третьей трубы означало не сохранить город на месте, а оставить его разобранным.

— Передовую телегу закрепить на первой секции, — приказал он. — Жилой ряд вывести на подход и остановить до моста. Рыночную площадь повернуть вдоль старой улицы. Северную раму — на освободившееся место площади после замены башмака. Между рамами держать десять шагов. Ни один груз не входит на сборную часть без моего сигнала.

— Так половина города окажется вне старых оснований, — сказала Любава.

— Она уже там.

Он взял у посыльного красную ленту, привязал к малому кругу и ударил новый счёт: три медленных, два быстрых, три медленных. Движение внутри берега, мост закрыт.

Ответные удары прокатились по улицам. Вележ снова заскрипел.

Теперь город двигался без дороги впереди.

Мирон вернулся к островному вороту. Оттуда он мог видеть все главные канаты. Передовую телегу протянули ещё на сорок шагов и закрепили. За ней на подход вышел жилой ряд. Дома двигались боком, окнами к реке. В одном окне старуха спокойно вязала чулок, словно каждый год наблюдала, как её спальня плывёт над мостовой. На крыше другого дома двое трубочистов снимали жестяной колпак, который цеплялся за сигнальные верёвки.

Рыночная площадь поворачивалась тяжело. Её общая рама была шире улицы, поэтому угловые лавки проходили над чужими дворами. Люди держали крыши баграми. С прилавка упала связка медных чаш, зазвенела под полозьями, и торговка бросилась за ней. Возчик успел схватить женщину за пояс.

— Вещи остаются! — крикнул Мирон в рупор. — Люди не лезут под рамы!

— Это мой товар! — ответила торговка.

— Если площадь сядет, товар станет крышей над вашей могилой.

Женщина перестала вырываться. Чаши расплющило следующим бревном.

Каждое движение требовало нового решения. Западный берег был рассчитан на город, стоящий на каменных подкладках, а не на десятки домов, остановленных в переулках. Мирон посылал людей укреплять водостоки, снимать ворота, разбирать навесы. Дара вела северную раму. Ада ходила между кварталами с открытой описью и записывала, где теперь находится каждый дом.

Тиш работал у малых воротов колёсников. Он не вернул мастерской знак, но и не надел его. Дощечка лежала на раме рядом с курткой. Когда сломанный башмак вынули, Тиш вместе с Крутом перенёс его к навесу и начал тесать заготовку.

Мирон наблюдал несколько минут, потом велел сменщику принять сигнальный молот и спустился к ним.

— Ты нужен на северном канате, — сказал он.

Тиш не поднял головы.

— Там Рык.

— Рык слышит обрыв, но не слышит воду внутри пряди.

— Тогда научи его.

— Я учил тебя восемь лет.

Тиш провёл черту по буковой заготовке и взял тесло.

— Я не просил восемь лет.

— В двенадцать ты сам пришёл на мост.

— Потому что жил в твоём доме и ел за твоим столом. Куда мне было идти?

Удар тесла вышел неровным. Тиш снял слишком толстую щепу, выругался и перевернул заготовку.

— Ты был ребёнком, — сказал Мирон.

— А теперь нет.

— Поэтому можешь закончить переход, прежде чем бросать работу.

— Я заканчиваю. Северную раму доведу до подхода. Потом останусь здесь.

— В Ровени нет твоего дома.

— Будет комната у колёсников.

— Чужая койка над мастерской.

— Твоя спальня тоже была чужой, пока ты не решил, что она станет моей.

Мирон оглянулся. Крут нарочно ушёл проверять инструменты, но остальные слышали разговор. Тиш сжал рукоять тесла.

— Я не хочу, чтобы ты оставался один, — сказал Мирон тише.

— Тогда не оставайся.

— Мост нельзя бросить.

— Вот именно.

Тиш ударил снова. На этот раз щепа легла ровно.

— Ты каждый год говоришь, что дом нужен мосту, — продолжил он. — Что кто-то должен зимовать у опоры. Но зимой мост разобран. В прошлом году ты три месяца чинил ставни и переписывал отцовские книги. Я не хочу жить там только потому, что ты боишься закрыть дверь.

— Дом построил твой дед.

— Для себя. Не для меня.

— Он оставил его семье.

— Семья — это люди, дядя. Не стены на спорной земле.

Мирон посмотрел на северный угол своего дома. Отсюда красная крыша поднималась над рамами. Главный канат проходил рядом, и при каждом движении города водосток слегка вздрагивал.

— Тебе двадцать, — сказал он. — Ты увидел мастерскую неделю назад.

— Я работал с их старшим всё лето. Ты просто не спрашивал, куда я ухожу в свободные дни.

Это было правдой. Мирон считал, что Тиш встречается с друзьями у пристани, пока тот учился делать колёса.

— Колесо проще моста, — сказал Мирон.

Тиш наконец поднял глаза.

— Поэтому оно хуже?

— Поэтому ты быстро упрёшься в одно и то же.

— Зато это будет моё одно и то же.

К ним подошёл обритый старший колёсник.

— Реж, — обратился он к Тишу, — если остаёшься, будешь учеником с первого дня. Никаких поблажек за мостовую службу. Комната общая. Плата после испытательного месяца.

— Согласен.

— Если уйдёшь с городом сегодня, место отдам другому.

Мирон повернулся к мастеру.

— Вы ставите ему срок в день перехода?

— Я поставил срок две недели назад. Сегодня он должен был дать ответ.

— И вы выбрали момент, когда весь Вележ висит на рамах.

— Момент выбрал не я. Ваш город уходит по календарю.

Тиш положил тесло.

— Я дал ответ утром.

— Мне нет, — сказал Мирон.

— Тебе я пытался дать его всё лето. Ты каждый раз показывал новый узел.

С острова ударил бронзовый круг: два быстрых, один медленный. Неровный ход жилого ряда.

Мирон обернулся на звук. Работа звала его привычным, понятным языком. Тиш тоже услышал сигнал и невольно посмотрел на северный канат.

— Иди, — сказал он. — Я закончу башмак.

— Потом выйдешь на канат.

— До подхода. Не дальше.

Мирон хотел потребовать больше. Вместо этого кивнул и побежал к вороту.

Жилой ряд шёл рывками, потому что левый тяговый канат намок сильнее правого. Рык Бора бил по нему молотком и кричал, что натяжение ровное. Мирон отобрал молоток, приложил ухо к пряди. Внутри каната перекатывалась вода.

— Ослабить левый на два зуба! — приказал он.

— Тогда ряд уйдёт к рынку!

— Правый держать. Левый просушить под нагрузкой.

Люди повернули ворот назад. Канат выпустил воду тёмными струйками. Звук стал выше. Жилой ряд выровнялся и пополз к подходу.

Рык смотрел на Мирона исподлобья.

— Тиш сказал, что я принял смену.

— Принять верёвку и услышать её — разные вещи.

— Так научите.

Второй человек за день сказал Мирону почти то же самое, что должен был сказать он сам много лет назад.

— После того как поставим рамы, — ответил Мирон. — Возьмёшь сухую и мокрую прядь. Будешь слушать, пока не различишь.

Рык кивнул.

К полудню Вележ уже не был городом в привычном смысле. На старых местах остались пустые каменные гнёзда, полосы примятой земли, разобранные водостоки и печные основания. Дома теснились перед мостом в новом порядке. Между ними протянули верёвочные проходы для людей. Рыночная площадь стояла вдоль берега, будто широкая улица с лавками по обе стороны. Северная рама заняла её прежнее место. Передовая телега ждала на мосту.

Две временные стопы всё ещё блестели у восточного конца. Крут работал под навесом, проверяя шестой башмак.

Ада поднялась к вороту и положила папку на перила.

— Я переписала расположение, — сказала она. — Семь домов хотят изменить решение.

— Остаться?

— Три — остаться. Четыре — уйти, хотя утром были записаны в Ровени. Люди увидели, что город действительно может разделиться.

— Опись закрывается вечером.

— Я помню.

— Дом пока красной строкой?

— Пока ты не показал, что он движим, да.

— Если снять северный угол и переставить ворот, остальное здание останется.

Ада посмотрела сначала на канат, потом на дом.

— Это ты сейчас предлагаешь или спрашиваешь, можно ли назвать три стены домом?

— Уточняю правило.

— Правило простое. В опись входит то, что уходит. Если три стены остаются, они не уходят. Если разобранные брёвна погрузишь на раму, я внесу брёвна.

— Весной их можно собрать обратно.

— Можно. Но это будет уже решение весной, а не доказательство сегодня.

Мирон провёл рукой по мокрому канату. Он искал способ переставить ворот, не называя причины, и одновременно сохранить в описи то, что мешало перестановке. Даже буквальный дух услышал бы в этом ложь.

— Сколько времени займёт перенос ворота? — спросила Ада.

— Если освободить плиту — день. Если плита треснула под домом — два.

— А разбор стены?

— Полдня.

— Значит, это можно начать сейчас.

— Сначала я должен проверить другой способ.

— Какой?

Мирон посмотрел на город. За утро нашлась одна настоящая ошибка — гнилой башмак. В тридцати рамах наверняка были другие. Неверно уложенные грузы, слабые узлы, забытые подписи. Если исправлять их всё равно нужно, временная длина поможет вывести кварталы к мосту. Он мог получить время для нового расчёта. Найти путь, при котором канат обойдёт дом с другой стороны. Перенести не ворот, а часть островной опоры. Добавить плавучую секцию.

— Проверим каждую раму до выхода, — сказал он. — Всё, что приняли в спешке.

— Это проверка безопасности или поиск признаний?

— Одно не мешает другому.

— Мешает, если ты заранее назначил результат.

— Я ничего не назначил.

— Тогда что было в старой книге?

Он резко посмотрел на неё.

— Дара рассказала?

— Нет. Ты принёс книгу к сходу и держал её закрытой обеими руками. Так держат либо завещание, либо ошибку.

— Перенос опоры после паводка. Я ещё считаю последствия.

— Чья подпись?

Мирон не ответил.

Ада закрыла папку.

— До вечера, — сказала она. — Не потому, что я хочу забрать твой дом. Потому что после закрытия описи каждое неопределённое слово станет решением Скрепы. Дух не выберет за тебя лучший смысл.

Она ушла по мосту. На острове появился Тиш. Он нёс на плече новый башмак, а за ним шли Крут и подмастерья. Дерево было ещё светлым, только торцы покрывала смола.

— Северная рама готова, — сказал Тиш. — Я выведу её на подход, как обещал.

— Потом поговорим дома.

Тиш посмотрел на красную крышу.

— Нет. Поговорим здесь.

— Почему?

— Потому что ты в доме всегда становишься старше меня на тридцать лет и говоришь голосом деда.

Мирон чуть не улыбнулся. Отец действительно умел одним кашлем превратить взрослого сына в провинившегося мальчишку.

— Хорошо. Здесь.

Тиш опустил башмак возле ворота.

— Я остаюсь в Ровени. Не чтобы тебя наказать. Не потому, что мост плохая работа. Я хочу строить то, что остаётся у людей, когда город уходит. Телеги, колёса, детские колыбели на качающихся полозьях. Я договорился с мастером. Я всё лето учился. У меня есть деньги на первый месяц.

— Сколько?

— Неважно.

— Значит, мало.

— Достаточно, если не покупать отдельную комнату.

— А зимой, когда заказы закончатся?

— Колёса ломаются и зимой.

— Ты не знаешь Ровень в ледостав.

— Узнаю.

Каждый ответ Тиша был не мечтой, а уже сделанным шагом. Мастерская, обучение, место, деньги. Мирон искал щель, через которую можно вернуть прежнее будущее, и не находил.

— Мостовая служба заплатила за твоё обучение, — сказал он.

— Я отработал положенные годы. А за еду в твоём доме могу вернуть деньги.

— Не смей считать еду долгом.

— Тогда не считай её договором на мою жизнь.

Слова ударили точнее молотка. Мирон отвернулся к воде.

У восточного конца временный настил дрогнул. Одна из двух стоп стала прозрачной.

— Крут! — крикнул Мирон.

Старый мастер выбежал из-под навеса.

— Я здесь!

— Что остановил?

— Ничего. Шесть проверил, два осталось.

Они посмотрели на настил. Доска снова стала плотной, но по краю продолжала стекать вода.

Скрепа напоминала: обещание держится не словами, а работой. Стоило Круту отвлечься, как длина начала исчезать.

Мирон перевёл взгляд на Тиша. Он не мог приказом удержать племянника и назвать это заботой. Не мог внести человека в опись как дом или инструмент.

Но отпустить — ещё не значило согласиться.

— До подхода, — сказал Мирон. — Потом сдашь канат Рыку при мне. Покажешь ему воду в пряди. После закрытия описи свободен.

Тиш медленно кивнул.

— Согласен.

— И деньги оставь себе.

— Я не просил.

— Я знаю.

Тиш поднял башмак и пошёл к северной раме. Мастерской знак теперь висел у него на шее.

Мирон остался у ворота. Перед ним теснился снятый с оснований Вележ. Позади стоял дом, ради которого пятнадцать лет назад он отвёл канат на ладонь. На дальнем конце моста вода по-прежнему занимала девять саженей без двух временных стоп.

Он развернул чистую расчётную дощечку и начал чертить новую линию. Попробовал пустить главный канат южнее дома. Линия резала склад скоб и требовала перенести две островные сваи. Провёл севернее — канат попадал в глубокий рукав, где плавучая опора не удержалась бы при ледоходе. Добавил боковой ворот — угол нагрузки ломал семнадцатую секцию.

Каждый путь обходил его ошибку и приводил к большему вреду.

С западного берега снова прозвучал рабочий счёт. Северная рама двинулась. Тиш шёл возле левого каната, Рык — возле правого. У первой метки Тиш остановил людей, ударил по мокрой пряди и дал Рыку приложить ухо. Потом они вместе ослабили ворот на один зуб. Рама выровнялась.

Тиш довёл её до подхода и снял с пояса мостовой молоток.

Даже с острова Мирон понял, что сейчас произойдёт.

Племянник положил молоток в ладони Рыка.

Город ещё не ушёл. Он только снялся с места, потерял привычную форму и заполнил берег домами, которые уже не принадлежали старым улицам. Но для Мирона первый уход случился именно тогда: Тиш отпустил рукоять, а Рык принял её обеими руками.

Мирон опустил взгляд на расчётную дощечку.

На ней оставалась одна линия, которую он не хотел проводить: от старой точки ворота прямо через северный угол собственного дома.

Он провёл её.

Глава 3. Девять недостающих саженей

К вечеру река стала выше на два пальца.

В обычный день Мирон заметил бы это по тёмной полосе на островных камнях. Теперь он измерял воду по временному настилу: две стопы, созданные исправлением Крута, лежали у дальнего края моста, и волны всё чаще облизывали нижние доски. Настил держался, пока старый мастер работал. Каждый удар его молотка отзывался слабой дрожью под ногами.

Девять саженей не уменьшались.

Мирон сидел на корточках у ворота и чертил четвёртую линию каната. Первые три пришлось зачеркнуть. Южная требовала убрать склад и две сваи. Северная уходила в глубокий рукав. Боковой ворот ломал среднюю секцию. Четвёртая огибала дом по дуге, но канат не умел держать дугу без опор. При первом же грузе он выпрямился бы и снёс стену.

Дара поднялась с воды по верёвочной лестнице. Её куртка потемнела до плеч, с волос стекало.

— Дно ушло, — сказала она.

— Насколько?

— У восточного ребра острова на три ладони. Ниже нашла старый ряд камня.

— Отцовскую кладку?

— Старше. На камне метка первых строителей.

Она положила рядом с дощечкой мокрый слепок. На серой глине отпечатался знак: перекрещенные молоток и весло. Таким знаком отмечали ось Большого моста до появления нынешних книг.

— Метка под водой каждый год, — сказал Мирон.

— Не эта. Эта лежит на девять ладоней западнее нынешней оси.

— Мы уже знаем, что ворот переносили.

— Ворот на ладонь. Каменный ряд на девять.

Мирон поднял голову.

— Ты уверена?

— Поэтому и ныряла трижды.

Дара вынула из кармана ещё два глиняных слепка. На одном была старая цифра глубины, на другом — половина такого же знака.

— Нижний ряд не просто укрепили после паводка, — сказала она. — Его разобрали с западной стороны и сложили на восточной. В твоей книге показан один локоть наверху. Под водой опора переехала сильнее.

— Камни мог сдвинуть лёд.

— Все двенадцать? Ровным рядом? И сложить на раствор?

Мирон стёр большим пальцем четвёртую линию. Уголь размазался по дереву.

— Нужно поднять старую книгу работ.

— Ту, что лежит у тебя на столе?

— Другую. Подённую. В расчётной только итог.

— Итог неверен.

— Неполон.

— Неверен настолько, что мост висит над водой.

Дара говорила без злости. Это было хуже. Злость позволяла защищаться, а спокойствие оставляло только число.

По западному берегу протрубили вечернюю смену. Вележ стоял тесными рядами перед подходом. Дым не поднимался ни из одной трубы: огонь в движимых домах запрещали до постановки на зимние основания. Люди разводили маленькие жаровни на пустых каменных гнёздах. Запах похлёбки смешивался со смолой и мокрой древесиной.

— До закрытия описи меньше двух часов, — сказала Дара.

— Ада сама решит, когда закрывать.

— Она решит по договору. Ты решишь, что ей сказать.

Мирон собрал дощечки.

— Сначала найдём подённую книгу.

В доме было темнее, чем снаружи. Северный угол заслоняла рама, поставленная на подход, и в окно падала решётчатая тень каната. Мирон зажёг одну лампу. Дара раскрыла шкаф, где хранились рабочие записи отца.

Подённые книги отличались от расчётных. В расчётной оставался чистый результат: длина, угол, число свай. Подённая помнила грязь — сколько людей не вышли на смену, где сломался ворот, кто привёз короткую балку, почему работу отложили. После паводка пятнадцатилетней давности таких книг было три.

Первую Мирон просмотрел стоя. В ней описывали западный подход. Во второй нашлись записи об острове, но нужные семь дней были вырезаны. Неровный край бумаги остался у корешка.

— Кто вырезал? — спросила Дара.

— Не знаю.

— Книга хранилась здесь.

— Тогда отец был жив.

— А смотрителем был ты.

Мирон провёл пальцем по обрывкам листов. Он помнил паводок, холодный дом, отца с опухшими ногами и воду в нижней мастерской. Помнил, как велел переносить камни, пока течение не подмыло фундамент. Но семи отдельных дней не помнил. Тогда он спал по два часа и подписывал десятки нарядов.

Третья книга была тоньше. Между страницами нашёлся сложенный лист без номера. На нём отец нарисовал остров снизу, будто вода стала прозрачной. Западный ряд камней был зачёркнут. Восточнее стоял новый. От него к вороту шла стрелка.

Под рисунком Мирон узнал собственный почерк: «Перенести ось временно, до укрепления дома».

Последнее слово было подчёркнуто дважды.

— Временно, — прочитала Дара.

— После зимы должны были вернуть.

— Вернули?

Он перелистнул страницу. Следующая запись относилась уже к весне. Там говорилось о сборке моста по новой оси. Ни слова о возврате.

— Нет.

— Почему?

Мирон помнил ту весну лучше. Отец умер в конце ледостава. Тишу было пять, сестра ещё жила с мужем на зимнем берегу. Мирон один открывал дом после похорон. Новая кладка пережила лёд, погреб оставался сухим. Возвращать ось означало снова разобрать стену, только что спасённую от воды.

— Не дошли руки, — сказал он.

— Пятнадцать лет?

— Каждый год мост собирался.

— По неверной оси.

— Он доходил до устоя.

— Потому что секции подгоняли. По пол-локтя, по ладони. А река ела восточный подход, пока мы считали это обычным течением.

Дара забрала лист и поднесла к лампе. На обороте проступала ещё одна запись, сделанная бледными чернилами: перечень людей и телег. Внизу стояли две подписи — Мирона и отца.

— Ты знал, что перенос временный, — сказала она.

— Я знал тогда.

— Этого достаточно.

— Я не скрывал намеренно.

— В первый год — возможно. Сегодня скрываешь.

В дверь постучали. Не дожидаясь ответа, вошла Ада. Красная чернильница была почти пуста, чёрная висела нетронутой.

— Через час читаю опись, — сказала она. — Мне нужны сведения о доме.

Дара всё ещё держала лист.

Мирон шагнул между ней и лампой.

— Дом остаётся спорным.

— Спор должен иметь стороны. Кто утверждает, что он уходит?

— Мостовая служба.

— Я говорила со службой. Любава не подпишет движимость здания без рамы.

— Тогда запиши имущество внутри.

— Инструменты уже записаны. Я спрашиваю про стены.

Ада заметила раскрытые книги.

— Нашли расчёт?

— Нашли старую ось, — ответила Дара.

Мирон посмотрел на неё. Дара не отвела глаз.

— И? — спросила Ада.

— Я проверяю, можно ли восстановить её без полного разбора дома, — сказал Мирон.