История в Палермо

Он замер. Потом медленно поставил руку с ложкой на стол.

— Ты серьёзно?

— Абсолютно.

— И что тебя останавливает?

Она впервые за всю беседу отвела взгляд.

— Братья. Они меня теперь ненавидят. После того, что я сделала. В их лицах столько презрения, что... — она замолчала, не договорив.

Луиджи хмыкнул.

— А, вот оно что. — Он наклонился чуть вперед, и на его лице появилась та самая улыбка — хищная, довольная. — Слушай. Если ты возьмёшь меня в долю — я решу твою проблему. В следующее воскресенье. И больше ни одна собака, — он обвёл рукой зал, словно показывая на всё братство, — не посмеет даже зарычать в твою сторону.

Натали смотрела на него. Долго. Потом кивнула.

— Идёт.

Парень поднял руку, подзывая официанта и заказал три коктейля.

- Это надо отметить,- пояснил он.

Поднял бокал.

— За партнёрство.

Она подняла свой. Они чокнулись. А потом он повернулся к пустому стулу рядом с Натали и поднял бокал снова.

— И за тебя, Грета. Ты ведь тоже здесь.

Для него это несложная игра. И не важно, что он её не видит, главное — её видит его новоиспеченная подруга.

- А и кстати. Чуть не забыл. Скоро обнаружат пропажу твоих родителей и будет очень много вопросов именно к тебе. Так не лучше ли сделать так, что они погибли при несчастном случае? Утонули, например.

- Хорошая мысль,- согласилась Натали, она покачала указательным пальцем около лица и тут же подумала про яхту.

К закрытию заведения они уже разговаривали как стародавние приятели и обменивались остротами в адрес друг друга.

— К чему же мы придём? — спрашивал окружающих Луиджи. — Если будем осуждать и презирать того, кто больше нас на деле, а не на словах любит нашего господина? Мы должны брать с неё пример. И я бы тоже привёл сюда без всяких сомнений своих родителей и отдал бы их без колебания на волю нашему тёмному лорду, будь у меня такая возможность. Но увы… — Он многозначительно помолчал и продолжил. — Поэтому я лишь могу восхищаться той, кто смогла в полной мере отобразить мои желания в действии.

Парень, который высказал вслух своё негодование, был тут же скручен рядом стоящими — ещё не так давно бывшими на его стороне братьями, поспешившими сгладить свою прошлую оплошность. Лидер, понимая свой недогляд и боясь быть разоблачённым в своих мыслях и желании выйти из организации, поспешил перехватить инициативу у Луиджи и тоже с энтузиазмом заявил, что да, брат прав. Но не он один заметил нотки сомнения в своих собратьях. Он, как старший, размышлял над этим всё это время и решал, как поступить с провинившимся.

Народ загудел. Натали стали обступать и хлопать по плечу в знак одобрения, выказывая восхищение, давая понять, что они очень, ну очень поражены и покорены ею. Все, словно сговорившись, вдруг решили: виновный здесь только один — тот, кто высказал своё мнение вслух.

— И вот я думаю, что двадцать ударов хлыстом с него будет достаточно. У кого-то может быть другое мнение?

Но присутствующие одобрительно закивали и единогласно решили, что этого будет достаточно.

Один из братьев спустился вниз и принёс оттуда короткий хлыст, которым понукают лошадей при верховой езде. Брата раздели и положили животом на алтарь. Тот даже не пытался отнекиваться, поражаясь в душе, какая метаморфоза произошла с людьми, и радуясь, что он ещё легко отделался. Плеть вручили Натали. Но та, ударив один раз, поняла, что её удары слишком слабы. А ей хотелось видеть как можно больше - мучений и крови, слышать как можно больше стонов и криков своего обидчика. Ведь это месть. И это её месть. А другие после этого пусть десять раз подумают, прежде чем кидать в её сторону пренебрежительные взгляды.

Поэтому она повернулась к Луиджи и с лёгким поклоном, как дань уважения, протянула плеть ему.

— Я думаю, у моего брата это лучше получится. Я совсем не умею пользоваться этим инструментом.

И лёгкая ухмылка в ожидании красочного зрелища коснулась её лица. Теперь пусть только кто-то ещё попробует вылить на неё свой негатив — она накажет его своим карающим мечом в лице своего поклонника.

И представление началось. Но удовольствие от этого зрелища получали лишь двое, точнее трое: Натали, Грета и Луиджи. Даже Альберто в этот момент был не в своей тарелке и всячески пытался скрыть смущение. Ведь до этого момента он был на стороне этого парня, а теперь его незавидная участь немного пугала. Ему казалось, что все вокруг замечают его состояние, и это только усиливало неловкость. Его движения стали дёргаными, он то и дело поглядывал на часы, теребя край мантии. Ему хотелось уйти и как можно быстрее, сославшись на неотложное дело или плохое самочувствие, но страх оказаться следующим на алтаре заставлял оставаться на месте и петь песнопение вместе со всеми.

Мысль, что теперь могут потребовать привести для жертвы родных, сводила его с ума. Нет, ему нравилось приносить жертвы и мучить других — это доставляло ему какую-то дикую радость и наслаждение. Но то чужие для него люди, к ним он не испытывает ни любви, ни жалости. А вот родители — совсем другое дело. За них он готов убить самого бога. До него наконец дошло, в какую яму он угодил.

Луиджи легко рассуждать — его родители уже на том свете, ему некем жертвовать. Так зачем же подставлять других? Они же с недавних пор являются приятелями. Неужели он испытает ту же радость, замучив до смерти и его родителей?

Его тревожные мысли развеял голос лидера.

— Мы сейчас не призываем вас приводить сюда своих близких. Но непочтительное отношение и осуждение тех, кто это сделал, считается неприемлемым в этом братстве. Здесь каждый может выказать свою любовь Сатане тем способом, каким считает нужным. И мы должны лишь порадоваться за такого члена нашего общества.

Альберто оторвался от мыслей и понял, что экзекуция уже закончена. Их брат, жмурясь от боли, надел одежду, которая тут же пропиталась кровью. Он поспешил вниз за более плотным куском ткани и бинтами, пытаясь хоть как-то загладить свою вину по безучастию к этому случаю. Можно было попробовать хотя бы уменьшить количество ударов до пяти или хотя бы десяти, приведя некоторые аргументы. Но на тот момент красноречие покинуло его, и голову занимали другие мысли, а эти пришли только теперь, с некоторым запозданием. И чтобы как-то успокоить совесть, он решил перебинтовать раны пострадавшему.

Позже принялись уже за настоящее жертвоприношение, происходящее по привычному для всех ритуалу. Воздух наполнился ароматом благовоний, а приглушённый свет от мерцающих свечей создал таинственную атмосферу. Красный свет от лампы наполнил помещение мистикой. Его багровые отблески играли на масках участников ритуала, создавая причудливые тени и искажая черты.

Пронизывая воздух зловещим оттенком страха, ужаса и боли, неминуемой кончины кого-то и потери чего-то неосязаемого, но очень важного.

В комнате ниже этажом, в кресле, в расслабленном состоянии сидел человек. Он безмятежно смотрел на древний кубок на столе, который наполнялся свежей кровью. Вот она — власть над людьми. Не нужно никуда ходить — всё принесут и дадут сами.

Он вспоминал тот случай, когда впервые в его руках оказался этот антикварный раритет и в предвкушении вкусного обеда выпустил клыки. Да, было время. Выживать приходилось очень тяжело. Он часто голодал и был на грани смерти от ран, нанесённых разъярённой толпой. Именно тогда, ещё три тысячи лет назад, на последнем издыхании заполз в руины какого-то храма. Его преследователи даже не догадались обыскать то место, искренне полагая, что такое чудовище, как он, просто не в состоянии находиться пусть и в когда-то, но священном месте. Но там, где не осталось бога, там уже и не сохранилось святости. Да и сам храм, как оказалось, не был святым — в нём молились Апофису. Но откуда это было знать его преследователям.

И он уполз глубже под развалины, где пытался дышать полной грудью, залечивая раны. Поедая крыс, возвращал своей обгоревшей вместе с мясом коже прежний вид, а с этим возвращались его пусть и не титанические, но человеческие силы. Там, в одном из проходов, он и обнаружил этот кубок из чистого золота.

Но прогресс не стоял на месте. С современными защитными кремами, линзами и очками у него появилась возможность появляться на людях и днём, надев на голову широкополую шляпу. К тому же за эти три тысячи лет он стал владельцем крупных предприятий и корпораций по всему миру. Деньги текли рекой, и теперь он мог, сидя за столиком в кафе, просто потягивать крепкий кофе и наблюдать за людьми. С некоторыми даже заводил разговор о науке или искусстве, поражая оппонентов своими знаниями. Имел несколько десятков имён и фамилий. Позволял себе иногда, ради развлечения, заказать одного из собеседников.

И безошибочно определял того, кто, разбившись в лепёшку, приводил ему этот «обед». Таковы люди — они жадны и алчны, а ещё ленивы и безжалостны. У каждого есть свои рычаги воздействия и цена. И самое главное здесь — заиметь себе в услужении парочку фанатов с садистическими наклонностями, таких как Луиджи и Альберто. Они всё сделают за тебя и будут пристально следить за окружением и рьяно выявлять ненадёжных. Как лидеры они очень горячи и безрассудны, а вот как инструмент воздействия на самих лидеров подходили идеально. Они сами, не понимая того, были примером для других собратьев и поддерживали моральный дух организации.

Но и они не должны были владеть всей информацией, поэтому участники кровопролития совершенно не знали и не понимали, куда деваются трупы. Некоторые из них поначалу задумывались, но со временем даже переставали думать об этом. А это придавало организации мистики и чувство безнаказанности за убийство — по причине исчезновения тел без всякого следа.

Больше всего ценились такие люди, как Уго. Немного озлобленные на окружающих и абсолютно никому не нужные, с диагнозом, узнав о котором их переставали принимать всерьёз. Такими управлять легко, и они верны как собаки, если проявить к ним доброту и заботу, считаясь с некоторыми их желаниями. Ввести в заблуждение таких тоже не составляет труда. Вот они — очень важный винтик этого механизма, который оберегался с особой осторожностью. И каждому из членов общества было строжайше запрещено выказывать к нему неуважение. Приходившие в его дом братья кланялись ему как господину, если вдруг он не успевал покинуть своё жилище до их прихода. Это льстило парню, в это время он чувствовал себя очень важным и весомым человеком.

Натали радовалась — ей удалось завершить вторую половину своего замысла. Она нашла компромат на педагога и сделала предложение: либо скандал и, возможно, тюрьма, либо деньги и защита. Ей очень хотелось порадовать своего друга. Они приведут на жертвоприношение девочку одиннадцати лет из приёмной общины. Которой уже заранее врач за умеренную плату выписал справку о смерти, а педагог за такую же невеликую плату подобрала ребёнка, родители которой не смогут даже быть на похоронах. Соответственно, Натали оставалась в большом плюсе. И раз уж Луиджи напросился в компаньоны, она надеялась, что он разделит с ней эти расходы. Ведь педагог пообещала сообщать, если появится в их заведении ребёнок с подобной историей. А это значит, что им не надо рыскать по улице и искать жертв — им позвонят и устроят всё за них. А они смогут делать вид, что занимаются честным бизнесом, продавая друг другу предметы искусства за большие деньги, которые по большому счёту они делали сами. Сложно ли вообще нанести на холст три-четыре мазка чёрного или красного цвета, отдавшись абстрактному настроению? А провести скромную церемонию похорон в закрытом гробу — так вообще не составляет никаких проблем.

Но Луиджи не отвечал, поэтому поедание мороженого никак не приносило так ожидаемого наслаждения. Она снова набрала его номер, но он опять оказался вне сети. Раздражение обуревало её, и она нервно стучала пальцами по столу. Размышляя над тем, стоит ли уже уйти или ещё подождать. На её тяжёлые вздохи стали обращать внимание посетители. Один из них поинтересовался, не случилось ли чего, но та, выражая недовольство, отмахнулась.

Раздался телефонный звонок, и девушка, повеселев, взяла трубку и, печально вздохнув, ответила:

— А это ты.

На проводе был Альберто. Он сообщил, что уже неделю не может дозвониться до друга, и поинтересовался, не владеет ли она какой-нибудь информацией. А девушку в этот момент пронзила мысль, что с ним мог кто-то разделаться из их братства. Они все как один ненавидят её, а вот Луиджи наоборот заступился, предав критике такое отношение. Их диалог затянулся, и Натали решила, что в организации, замешанной на крови и жестокости, у неё обязательно должен быть хоть один друг с сильным плечом, на которого можно положиться. И тут же пригласила того на встречу для обсуждения серьёзного дела.

Встречу назначила в близлежащем парке. И, сидя на лавочке вдали от прохожих, предложила работать в тандеме и заменить в сделке Луиджи. Альберто, не скрывая радости, согласился. Они долго ещё общались, не торопясь покидать оазис комфорта и прохлады в этот полуденный зной. И под конец общения расстались уже пусть и не как друзья, но как вполне себе хорошие знакомцы — понимающие и принимающие друг друга без лишнего холода и чванства.

Оказалось, что у них даже есть общие темы для общения, и они друг от друга могут почерпнуть что-то полезное. Вот, например, Натали хорошо разбирается в дизайне интерьера и прекрасно подбирает элементы убранства для любого помещения. Плюс увлечена живописью, хоть и абстрактной. Вполне себе интересная девушка, хоть и немного странная.

Сам Альберто любил пейзажи, без людей — они умиротворяли его. Он, частенько нарисовав тот или иной пейзаж, всегда представлял себя в том или другом уголке своего шедевра. Вот он стоит на краю обрыва, вдыхая солёный ветер, расставив руки в стороны как крылья, и вдруг, как птица, уже летит навстречу солнцу, и ветер обдаёт его лицо прохладой. Или идёт по узкой тропинке среди золотистых колосьев, слушая шелест травы. А вот он уже сидит на берегу озера, слушает плеск волн и чувствует, как уходит вся суета. Было интересно путешествовать по собственным картинам. В них он никогда не слышал грубых окриков и уж тем более упрёков и понуканий, а воздух был наполнен тишиной — такой густой и тёплой, что хотелось остаться в ней навсегда.

Вся его стена от пола до потолка была увешана его же картинами, и каждая — с собственным миром. Но интерьер бил по глазам, ибо выделялся на этом фоне коричневым пятном и совсем не подходил этому помещению. А вот Натали, лишь взглянув на фотографии его комнаты, сумела подобрать такой цвет, который гармонировал с его полотнами и, как казалось, был их частью. Она распознала едва заметные оттенки зелени в его пейзажах, уловила глубину синего в закатах — и предложила приглушённый серо-зелёный. Обработала в фотошопе — и вуаля. Теперь ни стена, ни мебель не спорила с холстами, а наоборот, словно поддерживала их, создавая единое целое. Теперь и его комната стала волшебным миром, попав в который можно было без переходов переноситься в те прекрасные уголки, что влекли всё его нутро.

В благодарность, в одну из ночей Альберто пробрался на пирс и в журнале учета, задним числом подделывая почерк, здесь же лежащей ручкой указал время отбытия яхты «ALBA». Отшвартовал судно на тихой скорости и отправился прочь от берега. Звёзды светили холодным и безразличным светом, оставаясь немыми свидетелями его преступления, и лишь волны тихим всплеском пытались осудить. Но Альберто было всё равно. Он отплыл на приличное расстояние, спустился в трюм и пробил в днище дыру. Так небольшое судно затонет, и не останется лишних вопросов о том, как пропали старики. Пересел на спасательную лодку и поплыл к берегу городского пляжа. И, оказавшись на нужном ему расстоянии, покинул лодку в надежде, что течение сделает своё дело и унесёт её подальше от этих берегов.

Алонзо несколько дней кряду не мог дозвониться до родителей и очень забеспокоился. Он мерил шагами комнату, то и дело бросая взгляд на экран телефона, словно тот вот-вот вспыхнет долгожданным вызовом. В голове копошились мрачные мысли с неприятными сюжетами: авария, внезапная болезнь, что-то такое, о чём он даже боялся подумать. Тогда он набрал Натали как члена семьи, который живёт неподалёку.

— Алонзо. Привет. Что-то случилось? — произнесла девушка безразличным и холодным голосом.

— Натали, сестрёнка, я до родителей не могу дозвониться. Ты не в курсе, что с ними?

— Ой, брат, нет. Ты же знаешь, мы не в ладах. Я давно уже у них не была, и, поверь, даже нет никакого желания. Мы чужие люди.

Мужчина поморщился. Какая же она всё-таки неприятная, а ещё и неблагодарная. Он хотел попросить её проведать стариков, но передумал. Она совсем не разделяла его тревог. И он, бросив всё, взял ключи и отправился на автостоянку. От Бари до Палермо он доберётся за семь или восемь часов.

Мужчину радовало лишь одно: у него сейчас отпуск. Были планы провести его с детьми и женой, посещая разные мероприятия. Но что делать — придётся теперь подкорректировать часть из них. Дети поймут и не обидятся. Он объяснит им, что роднее и дороже родителей нет ничего.

Мужчина выехал со стоянки и влился в поток машин. Солнце клонилось к закату, окрашивая улицы в тёплые, медовые тона, но человек за рулём почти не замечал красоты вокруг. Его мысли были уже там, в Палермо, рядом с теми, о ком он так сильно переживал. Дорога отвлекла от нехороших мыслей, и Алонзо немного успокоился. Он был не из тех, кто поддаётся панике, и привык действовать. Даже в критических ситуациях он всегда прорабатывал план действий и находил порой нестандартное решение. Поэтому сейчас он крутил руль и внимательно смотрел на дорогу.

Дом встретил мужчину пустотой — тягучей и неприятной, и он почувствовал неладное. Тогда он пошёл к соседям. Сначала к синьору Скарпа, который каждое утро выгуливал пса по той же дорожке, что и ходили старики. Тот лишь развёл руками:

— Не видел их уже больше недели, наверное. Думал, уехали к внукам.

Потом к синьоре Мартине, что жила напротив и замечала каждую мелочь. Она вспомнила, что видела, как старики выходили, возможно, в магазин, но обратно не вернулись. И это было ещё в воскресенье. Она не придала этому значения, полагая, что они остановились у Натали.

Алонзо понял, что надо заявлять в полицию.

На пирсе диспетчер, мужчина уже преклонных лет, сообщил некоторую странность. Он не помнит, чтобы супружеская чета подходила к нему, но в журнале стоит время их отплытия и роспись самого Стефано. А самое главное — он вроде как помнит, но не очень уверен в этом, что когда он уходил вечером домой, то в тот день яхта стояла на месте.

— Вы меня извините, — со вздохом произнёс он, — чего-то меня совсем память подводить стала.

Пустую спасательную шлюпку от яхты через три месяца обнаружили у берегов Мавритании, в связи с чем сделали неутешительный прогноз, что чета Марино утонула. И хотя в Италии не бывает зимы, в сердце их сына поселилась стужа, и он чувствовал, как по коже гуляет холод утраты.

Алонзо устроил похороны. В отсутствие тел он похоронил любимые вещи своих родителей и плакал как маленький ребёнок, когда гробы с их вещами опускали в могилу. Росанна утешала брата как могла — она обнимала его, пытаясь поддержать, и сама ревела в его рубаху громче него. Близнецы тоже обнимали друг друга и крепкие парни не стыдились слёз.

Не разделяла их боли лишь Натали, которая смотрела на всё безразличным и безучастным взглядом. Выглядело так, словно она проходила мимо и неожиданно для себя попала на церемонию похорон и, чтобы не показаться грубой, остановилась посмотреть…

Натали сидела напротив Алонзо за столиком у окна в джелатерии и поедала большую порцию мороженого, так услужливо купленную мужчиной. Это было её любимое место. Отсюда можно было видеть, как полуденное солнце стирает и поглощает тени, размазывая их по земле, словно они уже часть чего-то ненужного. Они становились всё короче и короче, а потом, забившись в агонии, исчезали и переставали существовать — словно жертвы на их алтаре. Это было величественное зрелище.

«Да, люди — это тени жизни, и в моей власти сделать так, чтобы они исчезли, — сделала для себя вывод Натали. — А я — вот это полуденное солнце, великое и беспощадное».

Занятая своими мыслями, она словно забыла про брата, сидящего напротив. Мужчина протянул руку и положил поверх её, пытаясь установить близкие отношения, и невольно вернул её в реальность. Девушка скорчила гримасу и, высвобождая руку, произнесла:

— Вот давай только без этого. Не люблю телячьи нежности.

Алонзо неловко кашлянул и перевёл взгляд на свою порцию мороженого.

— Сестрёнка, — начал было он своё обращение, но и тут бестактная Натали его перебила.

— Никакие мы не брат и не сестра, хоть и выросли в одном доме. Но ты же не маленький, сам всё понимаешь. В общем, я не жажду быть вам родственницей. И буду очень признательна, если вы меня избавите от этого и перестанете названивать, интересоваться, как у меня дела, и приглашать в гости. Мы — чу-жи-е, — закончила она по слогам для большего понимания.

— Ну как бы то ни было и как бы ты ни думала, но ты тоже есть в завещании родителей на наследство, — перешёл к делу теперь уже не родственник, еле сдерживая раздражение.

— Оу-у-у, — протянула девушка. — А вот это уже интересно. — И, не скрывая радости, полюбопытствовала: — И что же мне полагается?

— То же, что и всем: одна пятая доля от их имущества.

— А, ну то есть сумма не оговорена. А это значит, чем дороже продадим, тем больше будет доля, — оживилась Натали.

Мужчина нахмурился и бросил недовольный взгляд на собеседницу. Ей словно было всё равно на то, что родителей больше нет, и это обстоятельство её ничуть не печалит. В голове начинала зарождаться мысль, что она знает больше чем говорит и может даже причастна к исчезновению родителей. Но как это доказать?! Сейчас это выяснять не лучший вариант.

— Мы не хотим продавать дом. Он останется как память для нас всех. Но ты получишь свою долю. Вот: — Мужчина достал бумагу с оценкой дома, заполненную самим оценщиком, и протянул Натали. — Ознакомься.

Девушка прочитала и недовольно забарабанила пальцами.

— Если устроить аукцион, то его можно продать дороже, — заключила она. — Плюс мебель — можно сказать, раритет — тоже немало стоит.

— Можно, — согласился мужчина. — Но на эту сделку нужно согласие всех наследников. А Вико, Лучано и Росанна тоже против продажи они не хотят, что бы дом достался постороним людям. Поэтому тебе придётся забрать свою долю и забыть и про дом, и про нас всех, раз уж ты считаешь нас чужими людьми.

— Тогда мне нужна ровно половина от стоимости. Иначе я не согласна и буду через суд требовать продать недвижимость на аукционе.

Мужчина не стал спорить и на следующий день у нотариуса передал ей ту сумму, о которой они договорились. Натали удовлетворённо кивнула, свернула бумаги и сунула их в сумку. Она и не ожидала, что на недвижимости стариков сможет заработать столько денег и рассчитывала лишь на пятую её часть. Но раз кому-то из членов семьи этот дом дорог, то почему бы не воспользоваться моментом, мало ли что старпёры экономили на ней. Теперь у неё есть всё, чтобы жить той жизнью, о которой она мечтала. Без контроля, без упрёков, без этих вечных «ты должна», «мы для тебя стараемся» и «куда ты столько тратишь». Она больше никогда не будет никому обязана. А старики... что ж, они получили то, что заслужили. Своей смертью они оплатили её свободу. И это было самое лучшее, что они когда-либо для неё сделали. После нотариуса они разошлись в разные стороны с твёрдым намерением забыть про существование друг друга.

Близнецы, узнав, что Алонзо решил продолжить дело отца, зааплодировали, громко хлопая в ладоши, и отказались от своей доли в пользу него, взяв с него обещание, что он сохранит небольшой сад на заднем дворе в таком же состоянии, как его создали родители, и ничего не будет там менять. Они любили этот внутренний сад. С ним у них было множество весёлых воспоминаний. Именно в нём они проводили то счастливое и незабываемое время — шкодничали и проказничали, иногда помогали родителям, а порой просто отдыхали и мечтали. Именно здесь они смогли найти в себе гармонию и тягу к знаниям. Штудировали энциклопедию о насекомых, по рисункам определяли, как называется тот или иной жук, пойманный ими в саду, и незаметно для себя стали более общительными. Да, тот сад был оазисом счастья для детей, до этого целыми сутками проводившими в полутемной комнате, куда их запирали родители, плотно подсевшие на героин, и время от времени бросали им кусок хлеба, чтобы они не померли с голода. Именно в этом доме они ощутили себя кому-то нужными и, лёжа в гамаке, растянутом между двумя яблонями, смотрели на небо и представляли себя птицами.

Вико вытянул вперёд руку и сквозь растопыренную пятерню пытался разглядеть небо с плывущими по нему облаками, как вдруг на руку ему села божья коровка.