Иной мир Софии

Гончарова Наталья

Иной мир Софии

Глава 1

Воздух над Шемьякино висит плотный и тяжёлый, отдавая металлическим привкусом заводского шлака и прелой осенней землёй. Мария стоит у окна. Из сестринской на втором этаже хорошо виден весь медицинский городок — несуразный архитектурный комплекс эпохи позднего застоя, обнесённый покосившейся чугунной оградой. Здесь вся жизнь людей изо дня в день послушно ходит по одному и тому же замкнутому кругу. На тесном пятачке земли, зажатом между закопчённой промзоной и безликими спальными районами.

Прямо под окном желтеет облупившийся фасад соседней поликлиники, а за тонкой стеной в ординаторской слышится плач новорождённых. Если перевести взгляд чуть правее, за аллею искорёженных ветрами тополей, то сразу утыкаешься в приземистое здание — местный морг. К его задним воротам по утрам подкатывают неприметные «Газели», и в кабине одной из них Мария часто видит своего мужа Валентина с его привычным, профессионально-сочувствующим выражением лица, так подходящим владельцу похоронного бюро.

Мария долго смотрит на серый бетонный корпус, и ей чудится невидимая пуповина, которая связывает эти два здания. Одно выплёвывает людей на прокопчённые улицы, другое поглощает их, и от этой почти стёртой границы у неё по спине пробегает холодок.

Грохот распахнувшейся двери и окрик старшей акушерки из коридора заставляют её внутренне подобраться и отвести взгляд. Пора идти.

В родовой густо замешан запах антисептика и хлорки. Вокруг ни одной тени, лампы заливают всё белым светом. Роженица кричит.

— Давай, милая, давай, теперь на выдохе! — командует Мария.

Она держит плечи опущенными, стараясь дышать глубоко. Её голос звучит сухо и размеренно, чтобы задать такт, под который судорожно пытается подстроиться женщина на кресле. Роженица хватает ртом воздух, сминая простыни в руках.

Мария стоит у ног женщины. Её пальцы в натянутом латексе, руки двигаются уверенно. За годы это уже переросло в автоматизм. Она наизусть знает всё. Прерывистый хрип, то, как багровеет лицо женщины на схватках, и как сменяют друг друга приступы чужой боли. По щеке Марии стекает капля пота, а поясницу ломит от долгого напряжения, но она не позволяет себе даже зажмуриться.

— Ещё немного, умница, терпи, — тихо произносит Мария, и через несколько минут тишину прорезает первый громкий крик.

Роженица бессильно откидывается на простыни.

Мария принимает скользкое, горячее тело новорожденного мальчика и на долю секунды замирает, глядя на него. Хочет прижать его к себе, но рефлексы берут верх, она накладывает зажимы и перерезает пуповину. Пальцами она чувствует сквозь тонкую кожу частые толчки крошечного сердца, видит, как судорожно вздымается маленькая грудная клетка, вбирая шемякинский воздух. Короткий миг, пока ребёнок ещё ничей, а просто дышит у неё на руках, остаётся единственным, что принадлежит ей одной.

— Ну, знакомься, мамочка, — Мария тепло прищуривает глаза над медицинской маской и аккуратно опускает ребёнка на грудь роженице.

Девчонка в кресле — совсем ещё молодая, с пережжёнными перекисью волосами и татуировкой на ключице — испуганно вжимает голову в плечи. Она косится на младенца, брезгливо кривя рот и тяжело дыша от усталости.

— Господи, как больно-то… — хнычет она, даже не думая протянуть к ребёнку руки. — Меня муж убьёт, если швы останутся. Заберите его, он тяжёлый.

Улыбка в глазах Марии гаснет, её лицо под маской каменеет, челюсти сжимаются так, что сводит суставы. В груди разливается знакомый, обжигающий горло жар. Она бережно забирает младенца обратно, стараясь смотреть в пол, чтобы роженица не заметила, как у неё потемнели глаза и задрожали пальцы. Почему всё так?

Виски пульсируют в такт шагам, в голове гул. Мария несёт чужого младенца к пеленальному столику, не в силах отогнать от себя картинку в голове. Губы сводит в тонкую линию от мыслей об этой девчонке. Та даже боится реакции мужа, но всё равно получает ребёнка, а Марию дома снова ожидает пустота. Пальцы впиваются в край столешницы. Через эти руки ежедневно проходят пьяницы с пятым по счёту младенцем, равнодушные малолетки и женщины с отсутствующим взглядом. Жизнь словно издевается, впихивая детей тем, кому они даром не сдались, а у самой Марии внутри всё стянуто глухим узлом.

Когда смена заканчивается, Мария заходит в пустую сестринскую, где в углу монотонно дребезжит старый холодильник. Она стягивает с лица влажную маску, отчего щеки начинает покалывать, и сдёргивает резиновые перчатки — они с глухим шлепком падают в пластиковый лоток.

Мария открывает кран до упора, и ледяной поток с силой бьёт по покрасневшим пальцам. Она трёт ладони, пытаясь смыть въедливую смесь чужого рождения, но этот запах будто пропитал её насквозь. Она выпрямляет затёкшую спину и поднимает глаза к зеркалу над раковиной.

Оттуда на неё смотрит женщина, начавшая терять очертания молодости. Невысокая, полноватая — эта полнота всегда казалась Марии злой иронией тела, имитирующего долгожданную беременность, но накапливающего лишь жир и усталость. Светлые волосы примяты после медицинской шапочки, выбившиеся пряди прилипли к взмокшему лбу. И глаза. Светло-голубые, как весеннее небо, сейчас они кажутся выцветшими.

Она упирается ладонями в края раковины и опускает голову. Плечи начинает трясти. Слёзы катятся по разгорячённым щекам, смешиваясь с остатками пота, и капают на белый фаянс.

В голове всплывает запах младенца — тёплого молока и чистоты. Запах, который она оставляет на работе. Дома её ждёт Валентин, от которого пахнет формалином и дорогим парфюмом, и оглушающая тишина детской комнаты.

***

Сумерки опускаются на окраину Шемьякино не сверху, а будто прорастают прямо из сырой земли, клубясь сизым туманом, который неспешно выползает из извилистого русла безымянной речушки. Туман заливает низины, прячет под собой пожухлую траву и вязнет в глухой стене деревьев. Лес высится неприступной преградой, отсекая этот очаг цивилизации от дикой пустоты.

На самой границе, где звуки далёкого города растворяются в безмолвии деревьев, возвышается массивное трехэтажное владение Марии и Валентина, облицованное тёмным кирпичом. Высокий забор скрывает от чужих глаз двор, сиротливые качели на газоне и гараж.

Но дом здесь не главное. В стороне стоит здание, которое совсем не вяжется с провинциальностью Шемьякино. Простая коробка из бетона и стекла. Никаких вывесок, лепнины или крестов — только стальная труба уходит в серое небо. Это крематорий. Валентин построил здесь свою империю на взятках, чужих слезах и собственном упрямстве.

В крематории тихо. Отсутствует даже обычный запах смерти. Здесь нет приторного духа увядающих лилий, нет формалина или сырой древесины. Пахнет раскалённым металлом, остывающим кирпичом и пылью. Это запах очищения, другого конца.

Валентин стоит перед металлической дверью главной реторты. Высокий, жилистый, спина прямая, одет в фартук и краги. Никакого напряжения — от всей его фигуры веет спокойствием. Под лампами его русые волосы отливают пепельными оттенками, а серые глаза кажутся стальными.

Датчики показывают конец цикла. Валентин жмёт кнопку, и заслонка печи отъезжает в сторону. На шамотном кирпиче тлеют остатки костей. От человека осталось только несколько килограммов серо-белой крошки.

Валентин берёт длинный скребок. Он работает уже на автомате. Прах шуршит, пересыпаясь в металлический лоток — дальше его нужно измельчить в кремуляторе.

Он смотрит на эти останки и думает о том, сколько им с Машей пришлось пройти. Прошлое возвращается само — он не гонит эти мысли, а смакует их, как победу. Общага медвуза, тесная комната. Гнилые оконные рамы, из которых зимой прямо на подоконник наметало сугробы. Слипшиеся макароны с вонючим подсолнечным маслом на ужин. Вечный запах чужого пота в коридоре и страх так и остаться никем в городе, где пределом мечтаний считалась работа участковым терапевтом в местной поликлинике.

Но Валентин всегда видел дальше других. Он понял главное правило жизни очень рано: люди рождаются и умирают, и оба эти процесса стоят дорого. Но если рождение — это лотерея, то смерть — это абсолютная гарантия.

Идея, которая в итоге спасла их от безденежья, пришла ему в голову на заднем дворе у морга. Он шёл за Марией в роддом и случайно увидел родственников умерших. Те стояли, оглушённые горем, и не понимали элементарного: кому платить и где брать гроб. Они были беззащитны. Им нужен был проводник.

Валентин взял эту роль на себя. Он не давил и говорил тихо, но так, что его слушали. К каждому находил свой подход и умел договариваться. То визитки «Ритуальное агентство "Вечность"» как бы случайно оказывались в кармане санитара морга. То пухлый конверт скользил в стол к главврачу. Ну и участковым, которые первыми констатировали смерть, тоже капал свой процент.

Схема сработала. Пока Мария принимала роды в светлом отделении, Валентин дежурил у задней двери морга и оформлял покойников. Они замкнули этот конвейер. Пошли первые приличные деньги. Сначала их хватало только на подержанную иномарку и ремонт. Потом доходы выросли: купили участок у реки, начали строить дом. А дальше дело дошло и до собственного крематория.

Валентин наваливается на скребок, сдирая со дна печи последние серые ошмётки.

Крематорий выкачал из него все сбережения. Шемьякино — не Москва, про экологию или дефицит земли тут никто не слышал. Да и люди здесь угрюмые, тяжёлые на подъём. Им подавай всё как у предков: оркестр с фальшивящей трубой, раскисшую глину под ногами, водку из пластиковых стаканчиков и ядовито-яркие венки, которые потом годами выгорают на кладбище. Мысль о сжигании покойников вызывала у местных глухой протест и какой-то дикий страх.

«Не по-христиански это, в печь-то», — шептались бабки. В первый год работы крематорий стоял практически пустым. Партнеры крутили пальцем у виска, советуя закрыть убыточный проект и открыть ещё один цех по производству гробов из дешёвой сосны.

Но Валентина выворачивало от традиционных похорон с их вечной сыростью, грязью и медленным распадом. Гниение унизительно, тогда как пламя стерильно. Оно не оставляет червей или трупного яда — только чистоту и полный контроль.

Здесь, в этом бетонном бункере, Валентин чувствует себя кем-то большим, чем просто успешным дельцом. Нажимая кнопку запуска горелок, поднимая температуру до тысячи градусов, он повелевает материей. Он стирает людей из реальности, оставляя от них лишь горстку безликого порошка, который умещается в небольшую урну. Никто в этом пропахшем шлаком городе не имеет такой власти над финалом человеческой истории, как он. И ради этого чувства превосходства он готов терпеть убытки, покрывая их за счёт традиционного похоронного бюро.

Лоток заполнен. Валентин отставляет скребок, берёт плотную металлическую щётку, чтобы смахнуть пыль с краёв реторты.

В помещении тихо. Только монотонно гудит мощная система вытяжки, прогоняющая воздух через фильтры, да изредка щёлкает остывающий металл печи.

Валентин делает взмах щёткой, и вдруг его рука замирает в воздухе. Он хмурится.

Мельчайшая серая пыль — остатки праха, осевшие на чугунном пороге реторты, — ведёт себя странно. Вместо того, чтобы опуститься вниз под тяжестью собственного веса или разлететься облаком, пепел начинает двигаться. Серый прах сползается в тонкие нити, похожие на вены. Они отрываются от холодного железа и медленно, зависая в воздухе, тянутся в сторону.