Бывшая жена дракона. Мой опасный постоялец

Грегора я встретила уже у входа. Он был в домашнем халате и выглядел недовольным ранним подъемом.

— Ты действительно уезжаешь в эту дыру?

Я поправила ремешок сумки.

— Там мой дом.

— Сколь сказал, ты намерена снова принимать постояльцев. Ты хотя бы представляешь, с кем придется иметь дело? Дорожные торговцы, больные старики, люди без воспитания.

— Мама с ними справлялась.

— Твоя мать привыкла к такой жизни.

— Я тоже когда-то умела работать.

Грегор помолчал. Потом заговорил мягче:

— Послушай. Я не хочу, чтобы из-за обиды ты попала в положение, из которого тебя придется вытаскивать. Поживи на Вересковой хотя бы месяц. Остынь. Потом решишь.

Он стоял так близко, что я чувствовала знакомый запах мыла. Мне хотелось прислониться лбом к его плечу и сказать, что я очень устала. Чтобы он обнял меня привычным движением, отвел наверх, закрыл дверь от всех чужих людей и решений.

Но он уже отвел для меня другой дом.

— Мне нужно на почтовую станцию, — сказала я. — Карета не будет ждать.

Грегор убрал руку с косяка.

— Если передумаешь, напиши Сколю.

Я кивнула, потому что не смогла бы произнести ничего ровным голосом.

На крыльце было холодно. Кучер закреплял мой второй сундук, ругаясь вполголоса на упрямую пряжку. Я дождалась, пока он закончит, и села. Когда карета тронулась, мне пришлось заставить себя посмотреть вперед.

На почтовой станции никто не знал, кто я. Женщина с двумя корзинами попросила подвинуться. Напротив устроился мужчина с перевязанным коленом, и я помогла ему положить ногу так, чтобы не мешать проходу. Кондуктор проверил мой билет и назвал меня госпожой Ларен.

От этого я едва не заплакала снова.

Первые часы дорога шла между усадьбами. Потом появились поля, мокрые после ночного дождя, и редкие рощи. Женщина с корзинами угостила соседей сливами. Я достала пирожки Неллы. Мы ели, придерживая салфетки на коленях, и спорили, долго ли продержится ясная погода.

Никто не спрашивал, почему у меня красные глаза.

К вечеру мы добрались до дорожного двора. В тесной комнате с низким потолком пахло сухой мятой. Хозяйка принесла кувшин и предупредила, что горячая вода будет только утром.

— Холодная подойдет, — сказала я.

Она посмотрела на мое платье, на дорогую застежку сумки, но ничего не спросила. Поставила рядом с кувшином второе полотенце.

Когда я осталась одна, то вынула мамин ключ. Он был тяжелый, железный, с круглой головкой. В углублении сохранилась полоска старой синей краски: мама однажды взялась за него, не вымыв руки после окраски садовой скамьи.

Я положила ключ возле кровати и впервые за этот день подумала о завтрашнем утре без Грегора.

В Линдене наверняка потекла крыша. Марта будет сердиться, что я не предупредила раньше. Нужно будет купить дрова, вытрясти матрасы, выяснить, остался ли у печника прежний адрес. От одного этого списка у меня заныло между лопатками.

Я разулась, вымыла лицо и нашла в узелке последний пирожок.

Его я оставила на утро.

Глава 2. Комната с выходом в сад

Марта вышла на крыльцо с половником в руке.

За последние два года она почти не изменилась. Разве что седины над висками стало больше, а на переносице появились очки, которых прежде я у нее не видела. Фартук был тот самый, с широкой синей полосой по низу. Мама когда-то купила целый отрез и велела сшить три одинаковых: «Чтобы ты, Марта, наконец могла стирать их по очереди».

Я остановилась у калитки и вдруг поняла, что не знаю, как поздороваться.

— А где остальные? — спросила она.

— Какие остальные?

— Кучер, горничная. Твой муж.

Из-за угла выкатили мои сундуки. Мальчик с почтовой станции сопел, волоча тележку по неровным плитам. Я расплатилась с ним и помогла перетащить багаж за калитку.

— Я одна, Марта.

Она внимательно посмотрела на мое лицо. Опустила половник.

— Заходи. Суп еще не готов, но хлеб есть.

Она не спросила больше ничего, пока я не сняла пальто, не умылась и не села на кухне за стол. На моем прежнем месте теперь стояла большая банка с сушеными яблоками. Марта молча переставила ее на полку.

— Я развелась, — сказала я.

Она положила передо мной ломоть хлеба.

— Он тебя обидел?

Ответить оказалось сложнее, чем я ожидала. Если бы я сказала просто «да», Марта начала бы спрашивать, как именно. А я все еще слышала спокойный голос Грегора и не понимала, как объяснить, что иногда человек почти не повышает голоса, а у тебя после разговора словно не остается кожи.

— У него другая женщина. Он собирается жениться.

Марта села напротив.

— Давно ты знаешь?

— Позавчера узнала. Позавчера и развелась.

Она медленно сняла очки. По кухне поплыл запах кипящего бульона, и Марта поднялась, отодвинула котел на край плиты, вернулась.

— Тебе надо лечь.

— Мне надо понять, что здесь осталось целым.

— Дом до обеда не развалится.

Я взяла хлеб. Корка была толстая, твердая; я с трудом откусила и вдруг почувствовала, как проголодалась. Последний пирожок остался на дорожном дворе: я забыла его на подоконнике, когда кондуктор начал торопить пассажиров.

Марта придвинула ко мне масло.

— Я хотела написать тебе зимой, — сказала она. — Что приезжать нужно чаще. Потом подумала: у тебя жизнь. Не станешь же ты ездить сюда из-за трубы.

— Нужно было написать.

— Я и писала. Про трубу. Ты прислала деньги.

Я замерла с ножом в руке. Все отчеты Марты я читала. Отвечала аккуратно, присылала нужные суммы, передавала приветы соседям. Мне казалось, это и значит заботиться о доме.

— Прости.

Она нахмурилась.

— Я тебя не затем встречала, чтобы ты передо мной оправдывалась. Ешь. Потом покажу трубу.

В прихожей стоял старый шкаф с зеркалом. Я задержалась перед ним, когда мы пошли наверх. В детстве мне нравилось вставать сбоку: из-за неровного стекла отражение становилось длинным, а лицо — узким и чужим. Мама запрещала корчить рожи при гостях, но сама иногда вставала рядом и вытягивала шею.

Теперь на стекле был серый налет. Я стерла его рукавом, оставив посередине светлое пятно.

Марта отперла третью комнату.

— Эту я проветривала каждую неделю. И обе нижние. Здесь сухо. В четвертой надо посмотреть раму, в пятой после ливня намок угол. Шестую пока лучше не открывать.

— Почему?

Она молча провела меня по коридору.

В шестой комнате одна потолочная доска выгнулась вниз. На полу стояло ведро. Подоконник покрывали птичьи следы: под плохо закрепленный карниз забирались воробьи.

Я потрогала стену. Холодная, но сырость шла только по верхнему углу.

— Ты говорила о крыше в июне.

— И в августе.

— А я просила подождать мастера из столицы.

— Он так и не приехал.

В Астене хорошие мастера никогда не торопились в провинцию. Я знала это и все равно считала, что столичный плотник непременно сделает лучше местного. Теперь подставляла ладонь под пятно, а рядом стояла женщина, которая два месяца выносила отсюда ведро.

— Больше ждать не будем. Кто у нас занимается крышами?

— Томас Риг. Его отец делал лестницу, помнишь?

Я помнила молчаливого мужчину с толстыми пальцами. Позже он часто чинил у нас что-нибудь и приводил сына, который собирал за ним стружку. Мальчишка, должно быть, давно вырос.

— Он возьмется?

— За деньги возьмется.

Марта сказала это без упрека, однако мне пришлось снова вспомнить: здесь меня никто не ждал с бригадой работников, готовых бросить свои дела.

Мы спустились во двор. Садовая скамья лежала на боку, под грушей выросла крапива, в дальнем углу торчал сломанный шест для бельевой веревки. Но каменная дорожка сохранилась, и низкая ограда возле озера была цела. Вода за ней блестела под утренним солнцем. По другую сторону берега поднимался легкий пар — там начинались горячие купальни.

Я вдохнула глубже. Воздух пах мокрой древесиной, листьями и чем-то минеральным, терпким. Такой запах я помнила с детства.

— Я хочу открыть пансион, — сказала я.

Марта посмотрела на меня не сразу.

— На сколько?

— Что на сколько?

— На неделю, на месяц? Пока он за тобой не приедет?

Вопрос кольнул больнее, чем я ожидала.

— Он не приедет.

— Я не про него спрашиваю.

Я присела на каменный бортик клумбы. В щели рос маленький сорняк с круглыми листьями. Потянула за стебель, но корень не поддался.

— Я не знаю, что будет через год. Но сейчас я собираюсь жить здесь и работать. Деньги у меня есть. Немного, однако на начало хватит, если не делать все сразу.

Марта прислонила половник, который так и носила с собой, к стене.

— Я могу готовить. Убирать шесть комнат и готовить каждый день уже не могу. Колени не те.

— Возьмем помощницу, когда появятся гости.

— И выходной мне нужен. По воскресеньям после обеда я хожу к сестре. У нее муж плох.

Я кивнула.

— Будешь ходить.

— А если гости?

— Справлюсь.

Она сложила руки на животе, явно собираясь возразить, но я добавила:

— Или поставим на этот день простой ужин, который можно приготовить заранее. Давай подумаем вместе.

Марта наконец немного расслабилась.

Мы вернулись на кухню, и я достала тетрадь. Написала наверху ее имя, обычное жалованье кухарки и часы, на которые мы договорились. Вспомнила, как мама каждый раз в конце месяца считала деньги на этом самом столе. Мне тогда казалось, что взрослые знают, сколько можно потратить. Теперь я сама была взрослой и смотрела на цифры с неприятным холодком под ребрами.

— Ты сначала поешь супа, — сказала Марта. — А я пока схожу за Томасом.

— Я сама могу сходить.

— Можешь. Только ты не знаешь, где он теперь живет, а я знаю.

Она повязала платок и ушла прежде, чем я успела придумать еще одну причину сделать все самостоятельно.

***

Томас пришел с короткой лестницей на плече и рыжим псом, которого оставил у калитки. Пес тут же лег, вытянув лапы, словно знал, что работа затянется.

Мастер действительно был тем самым мальчишкой. Только стал выше меня на голову, обзавелся бородой и говорил гораздо увереннее своего отца.

— Начнем с крыши, — предложил он. — Иначе вы новые обои наклеите, а они через неделю отойдут.

— Я пока не собиралась клеить обои.

— Хорошо. Обычно собираются.

Он поднялся наверх, вернулся за молотком, снова поднялся. Я стояла внизу и слушала шаги, стараясь не представлять, как нога проваливается в старую доску.

Минут через двадцать Томас спустился, вытирая лоб рукавом.

— Плохой кусок небольшой. Два дня на кровлю, если дождь не пойдет. Балка цела. Потолок в шестой придется открыть, просушить и закрыть заново. Рамы посмотрю после обеда.

— Сколько?

Он назвал сумму. Я успела сделать вдох и не успела спрятать выражение лица.

— С материалом, — уточнил он. — И с человеком, который будет подавать мне наверх доски. Одному там неудобно.

Мне хотелось сказать, что я могу подавать. Но я посмотрела на лестницу и оставила эту мысль при себе.

Мы прошли по комнатам. Томас дергал ручки, проверял ступени, заглянул за печь. На кухне присел к маленькой боковой дверце и снял с нее слой пыли.

— Вот это нужно прочистить первым делом.

— Воздушный ход?

— Да. Если печь задымит, откроете заслонку, и потянет в вытяжку. Только сейчас там, похоже, гнездо.

Я помнила эту дверцу. Мама показывала, как держать у щели ладонь и чувствовать, куда идет теплый воздух. Мой небольшой дар не давал ни красивых огненных шаров, ни возможности нагреть озеро, зато пироги у нас редко подгорали.

Я поднесла руку. Из щели едва тянуло.

— Хорошо, — сказала я. — Это тоже.

Когда Томас закончил осмотр, в моей тетради появилась неприятно длинная колонка. Я зачеркнула замену скатертей, отложила покраску фасада и покупку новых зеркал. Кровля, печь, безопасная лестница, окна, белье для первых трех комнат — эти расходы остались.

На запуск выходило около ста двадцати серебряных. Еще столько же должно было остаться на жизнь и работу в первые недели.

— А если добавить только четвертую комнату? — спросила я. — Не открывать пока пятую и шестую.

— Раму там за день сделаю. Но сначала закончу мокрые места наверху. Сырость не ждет, пока у вас появятся постояльцы.

Он не пытался меня запугать. Просто объяснял, что умеет делать и сколько это стоит. После вчерашних разговоров такое обращение почти сбивало с толку.

Я согласилась и отдала деньги на материал под расписку.

Томас прочитал мой адрес, вписанный в верхнюю строку, и спросил:

— Пансион будет называться как раньше?

Я посмотрела на старую вывеску, прислоненную к стене прихожей. Краска облезла по краям, но слова еще читались.

— Да. «Теплый берег».

— Тогда я и крепление посмотрю. Нижняя петля вырвана.

Он записал это в свою книжку и ушел за инструментами. Пес поднялся неохотно, будто считал, что хозяин мог бы устроить перерыв подольше.

После обеда я села писать объявления. На первом листе получилась почти светская записка: много вежливых слов и никакой полезной информации. Я скомкала его.

На втором указала адрес, цену, завтрак и расстояние до купален. Дольше всего смотрела на слово «хозяйка» перед своим именем.

— Красиво, — сказала Марта из-за плеча. — Только когда открываемся?

— Через неделю?

Она задумалась.

— Нижнюю садовую хоть сегодня можно сдавать. Я там все лето держала постель наготове. Думала, вдруг приедешь.

Я отвернулась к окну.

— Спасибо, Марта.

— Не за что. Ты бы тогда тоже спасибо сказала.

Она произнесла это простодушно, без желания уколоть, и от этого стало еще тяжелее.

Я вписала, что первая комната готова к заселению, и пошла в город.

Линден оказался одновременно знакомым и чужим. Там, где раньше продавали свечи, теперь была лавка обувщика. У булочной сменили вывеску. Каменный лев на углу по-прежнему смотрел в сторону озера, но кто-то отбил ему половину уха.

В купальнях мое объявление взяли охотно. Служительница спросила, будет ли у нас ужин, и я чуть не пообещала сразу обед, ужин, лечебное меню и подносы в комнаты. Вовремя вспомнила колени Марты.

— Пока только завтрак. Ужин по предварительной договоренности.

— Так и напишите. А то начнут требовать.

Я приписала строчку внизу.

До лечебницы было пять минут неспешной ходьбы. Над входом висела медная пластина с именем Ивены Роль. Я знала ее по письмам Марты: именно она наблюдала маму в последний год.

В приемной стояли две широкие скамьи. На одной спал седой мужчина, положив шляпу на колени. На другой женщина вязала что-то из толстой серой шерсти. Я устроилась с краю и приготовилась ждать.

— Вы к целительнице или за мазью? — спросила помощница за стойкой.

— Я Элина Ларен. Хотела оставить объявление о пансионе.

Помощница подняла голову.

— Из «Теплого берега»? Подождите немного.

Ивена вышла сама. Невысокая женщина с коротко подстриженными темными волосами, уже заметно поседевшими у лба. Она пожала мне руку, как человеку, с которым собиралась разговаривать по делу.

— Марта сказала, вы сегодня приехали. Примите мои запоздалые соболезнования. В тот раз мы не смогли встретиться.

Я кивнула. На похоронах я почти ничего не запомнила, кроме мокрых перчаток и голоса Грегора, убеждавшего меня ехать обратно до дождя.

— Спасибо вам за маму.

Ивена не стала отвечать привычным «мы сделали все возможное». Предложила пройти в маленькую комнату за приемной и прочитала мое объявление.

— У вас действительно готов нижний номер?

— Один. Остальные будем открывать постепенно.

— С отдельным выходом?

Я удивилась.

— Да. Вы знаете дом?

— Была несколько раз. Ищу жилье для пациента. Здесь ему тесно, слишком шумно, а гостиница у купален занята отдыхающими с детьми. Ему нужен спокойный режим и возможность выходить, не спускаясь по лестнице.

— Мы начинаем ремонт крыши, — предупредила я.

— Ночью не стучите?

— Нет.

— Тогда подойдет. Он уже согласен почти на любой дом, где ему не будут каждый час задавать вопрос, когда он наконец поправится.

В ее голосе появилась сухая усмешка.

— Он очень болен?

— Достаточно, чтобы нуждаться в лечении. Недостаточно, чтобы нуждаться в постоянной сиделке. Еда, чистая комната, возможность отдыхать. Все назначения и процедуры остаются у меня. Вы не обязаны становиться ему целительницей.

Я почувствовала облегчение и одновременно стыд за него.

— Ивена, я должна сразу сказать: опыта приема больных у меня немного.

— Это хорошо, что сказали. Многие сначала соглашаются на все, а потом ждут, что мы решим их затруднения. Пациент взрослый, способен позаботиться о себе. Иногда даже слишком уверен в этом.

Она перевернула лист.

— Цена обычная. Он спрашивал о длительном проживании. Двенадцать недель вас устроят?

Я быстро прикинула сумму и заставила себя не улыбаться раньше времени.

— Если его устроит дом.

— Он посмотрит сам. Можно сегодня вечером?

До вечера оставалось всего несколько часов.

Я подумала о чистой нижней комнате, о Марте, которая держала постель наготове все лето. О ста двадцати монетах, уже разделенных между крышей, печью и бельем.

— Можно.

Ивена записала адрес, хотя, кажется, знала его наизусть.

— Капитан Райнер Крейд. Возможно, вы слышали это имя.

Я подняла глаза.

— Слышала.

— Тогда тем более хорошо, что познакомитесь лично.

Я не поняла, что именно она заметила в моем лице. Но сама больше ничего не спросила.

На улице я некоторое время стояла возле медной таблички. Мир вокруг был прежним: женщина вытряхивала половик, мальчик бежал с корзиной, звенел колокольчик пекаря. И только у меня в голове снова звучал голос Грегора.

«С этим человеком не стоит заводить знакомств».

Я могла вернуться и отказаться. Сказать, что номер все-таки не готов. Что заболела Марта. Что нужен другой постоялец, о котором я ничего не знаю.

Вместо этого я пошла домой и еще раз осмотрела садовую комнату.

Матрас был сухой, окно открывалось, на двери работал замок. В шкафу пахло лавандой. У камина стояло низкое кресло с достаточно широкой спинкой. На столе не хватало только кувшина для воды.

Это я могла предоставить любому человеку за указанную цену.

Остальное предстояло выяснить.

***

Он пришел, когда Марта снимала с плиты тушеную капусту.

Сначала я услышала остановившуюся у калитки повозку. Потом Томас, еще возившийся у вывески, сказал кому-то, что хозяйка внутри. Я вытерла руки о полотенце, хотя только что проверяла сухие тарелки, и вышла в прихожую.

Райнер Крейд стоял под низкой притолокой и смотрел на меня.

Я узнала его раньше, чем успела решить, насколько он изменился. На том приеме он был в парадном мундире, а сейчас — в темной дорожной куртке с непривычно свободным правым рукавом. Лицо похудело. Короткий шрам у левой брови я тогда не заметила. Ворот был расстегнут, и над краем рубашки виднелся темный ремень, уходящий к плечу.

Он был слишком большим для нашей тесной прихожей. Или прихожая внезапно стала меньше.

— Госпожа Восс?

Голос оказался ниже, чем я помнила. Негромкий, немного хриплый.

— Ларен. Теперь Ларен.

Он коротко кивнул.

— Ивена сказала, что хозяйку зовут Элина. Фамилию я услышал уже у ворот. Не знал, что это вы.

— Я тоже узнала ваше имя только после разговора о комнате.

Позади него возница поставил на крыльцо дорожный сундук. Райнер повернулся, расплатился левой рукой и поблагодарил. Правую он держал близко к телу. Даже это небольшое движение далось ему нелегко: у рта на секунду обозначилась глубокая складка.

Когда повозка отъехала, он снова посмотрел на меня.

— Если обстоятельства изменились, скажите сейчас. Ивена найдет другой вариант.

Мне не хотелось отвечать при Томасе. Тот, к счастью, сделал вид, что чрезвычайно занят нижней петлей вывески.

— Я могу показать комнату, — сказала я. — После этого решим.

— Хорошо.

Он не стал проходить первым, хотя стоял ближе к двери. Отступил, давая мне место. Я заметила на левой кисти мозоль от рукояти оружия и почему-то запомнила именно ее.

В садовой комнате уже горела небольшая лампа. Я открыла ставню, показала шкаф, умывальник, камин.

— Вода по утрам. Горячая — из кухни, пока не восстановим нагревательный камень наверху. Здесь нижний этаж, поэтому проще приносить. Купальни за поворотом, вы знаете. Лечебница…

— Знаю.

Я остановилась. Говорила слишком быстро, как будто старалась продать ему не слишком удачную вещь.

Райнер подошел к садовой двери, но за ручку не взялся.

— Можно открыть?

— Конечно.

Он выглянул во двор. Томас снаружи что-то уронил и громко выругался. Пес одобрительно тявкнул.

Райнер подождал, пока закончится шум.

— Здесь будет хорошо.

— У нас ремонт. Я предупреждала Ивену.

— До ночи?

— Нет. И рано утром стучать не будем.

— Тогда я переживу.

Он посмотрел на кровать. Я проследила за его взглядом и впервые задумалась о ее длине.

— Изножье снимается, — поспешно сказала я. — Томас может помочь.

Райнер повернулся ко мне. Уголок его рта немного приподнялся.

— Я еще не пожаловался.

— Но собирались.

— Рассчитывал обойтись дипломатией.

На миг я забыла, кого мне советовали бояться. Передо мной стоял усталый человек, которому предстояло спать на короткой кровати. Я почти улыбнулась и тут же почувствовала неловкость.

— Цена — серебряная монета за ночь с завтраком. Ужин отдельно, если Марта сможет приготовить. Проживание на двенадцать недель?

— Да. Восемьдесят четыре ночи. Возможно, уеду раньше, если Ивена позволит, но рассчитывать на это пока нельзя.

— Неиспользованные ночи мы можем вернуть. С предупреждением, чтобы я успела предложить комнату другим гостям.

— Договоримся письменно.

Он произнес это спокойно. Вчера от похожих слов у меня сжимался желудок. Сегодня я сама достала тетрадь и приготовленный бланк, который нашла среди маминых бумаг.

Мы вернулись в маленькую столовую. Райнер сел боком к столу, бережно удерживая правое плечо. Я записала срок, цену, порядок уборки и возврата денег. Указала, что хозяева не отвечают за выполнение лечебных назначений гостя.

Он прочитал последнюю строку.

— Ивена просила это написать?

— Нет. Она достаточно ясно объяснила.

— Разумная строка. Оставьте.

Он достал кошелек. Монеты легли на стол несколькими ровными стопками. Я пересчитала дважды. Второй раз — потому что боялась ошибиться, а не потому что не доверяла ему.

Райнер ждал без раздражения.

— Восемьдесят четыре, — сказала я и выписала расписку.

Наблюдая, как он подписывает левой рукой, я заметила, что буквы выходят угловатыми и медленными. Он привык писать правой. Это небольшое затруднение почему-то сделало его ранение более настоящим, чем ремень над воротом.

— Еще одно, — сказала я, когда он положил перо. — Я не знаю, что между вами и моим бывшим мужем. Я слышала его рассказы, но не могу судить обо всем по ним. И все же мне нужно понимать: ваше пребывание здесь не создаст опасности для других гостей?

Райнер посмотрел на меня прямо.