Снежные хроники

Но он посмотрел на нее. Не на брата. На нее. И в этом взгляде не было ни страха, ни вопроса – только понимание. Он видел, как она дрожит. И уголок его губ дрогнул, когда он убрал руку со стола.

– Пусть отлежится еще день, – продолжила Мира, стараясь говорить ровно, хотя голос дрожал. – Он сильно обморозил руки. Если я не долечу его, они могут отняться.

Брат смотрел на нее долго. Потом перевел взгляд на незнакомца. Потом – снова на нее. Челюсти сжались.

– Один день, – сказал он холодно. – Завтра в это же время его здесь не будет. Ты поняла?

Мира кивнула, опустив глаза.

– Я пойду на разведку, – бросил брат, натягивая капюшон. – Никого не впускай. И смотри за ним.

Дверь хлопнула. Тишина стала густой, как мед. Мира сидела, не поднимая глаз, чувствуя на себе его взгляд. И когда она, наконец, решилась посмотреть, он улыбался – не насмешливо, а мягко, будто говорил: «Я видел, что ты сделала».

– Ты в порядке? – спросил он.

– Нет, – честно ответила Мира. И улыбнулась, сама не зная зачем.

Брат ушел сразу после завтрака, оставив Миру наедине с незнакомцем и кучей невысказанных слов. Она стояла у окна и смотрела, как его фигура исчезает в метели, чувствуя, как внутри нарастает тревога.

– Он всегда такой серьезный? – раздался голос незнакомца у нее за спиной.

Мира обернулась. Он стоял в дверях гостиной, уже одетый в чистую рубашку брата, с взъерошенными после сна волосами и легкой улыбкой на лице. Почему-то эта улыбка сразу разогнала тревогу.

– Он просто переживает, – ответила Мира и улыбнулась в ответ. – За меня.

– Видно, что переживает, – незнакомец подошел ближе и встал рядом, глядя в заснеженное окно. – Ты много значишь для него.

– Он заменил мне отца, – сказала Мира тихо. – После смерти родителей мы остались одни. И он воспитывал меня, защищал от всего. И до сих пор защищает.

– Я заметил, – усмехнулся мужчина в ответ. – Он смотрит на меня так, будто я собираюсь украсть его дочь.

Мира фыркнула и отвернулась, чтобы он не видел, как она покраснела.

Они провели день вместе. Сначала пили чай на кухне, и новый знакомый рассказывал о жизни на станции «Восток». О том, как по ночам они включают музыку и танцуют в столовой, потому что темнота давит на психику. О том, как его товарищ однажды перепутал тюбик с зубной пастой и майонезом и ел сэндвичи с мятным вкусом три дня, пока не понял. О том, как завели пингвина, который поселился в ангаре и воровал инструменты.

Мира слушала, прихлебывая чай, и чувствовала, как внутри разливается что-то теплое. Она не помнила, когда в последний раз так легко смеялась. Он не знал, что она маг. Не знал о Комитете, Белой Страже, протоколах и запретах. Он просто сидел напротив, жестикулировал, улыбался и делал ее счастливой одной своей историей.

После обеда она показала ему дом – конечно, не все. Только то, что могло показаться обычным. Гостиную с книгами, коридор с фотографиями, маленький внутренний дворик, где было тихо и почти не слышно ветра.

– Здесь красиво, – сказал теперь уже новый знакомый, оглядываясь. – Не похоже на Антарктиду. Скорее, на маленькую усадьбу где-то в Европе.

– Здесь тепло, – ответила Мира. – Это главное.

– Ты не замерзнешь там, откуда ты пришла? – спросил он вдруг.

Она обернулась и посмотрела на него. Он не шутил. В его глазах был искренний интерес.

– Я не чувствую холода, – ответила она, не зная, зачем говорит правду. – Так уж вышло.

Мужчина задумчиво посмотрел на нее, но не стал задавать вопросов. Он просто сказал:

– Значит, ты – кто-то особенный.

Мира не ответила. Отвела взгляд и сделала вид, что рассматривает деревья в снегу.

К вечеру они сидели в гостиной. Новый знакомый листал книгу, а Мира смотрела на него, думая о том, как странно устроена жизнь. Еще неделю назад она не знала его, не знала, что он существует. А сейчас не могла представить, чтобы он ушел. Она знала только одно: мысль о том, что скоро он уйдет, почему-то причиняла ей почти физическую боль. И это пугало сильнее любого нарушения протокола.

– Ты смотришь на меня, – сказал он, не отрываясь от книги.

– Я просто задумалась, – солгала Мира.

– Нет, – он поднял глаза и улыбнулся. – Ты смотришь на меня. И у тебя в глазах этот огонь.

Мира почувствовала, как щеки заливаются краской. Она открыла рот, чтобы что-то сказать, но не успела – мужчина перевернул страницу и вернулся к чтению, будто ничего не произошло.

Она сидела и смотрела в его профиль, чувствуя, как внутри разливается страх и радость одновременно. Ей хотелось, чтобы этот день длился вечность.

– Можно мне принять душ? – спросил новый знакомый, откладывая книгу. – Три дня в метели не прошли даром.

Мира кивнула, стараясь не смотреть на него.

– Иди, я покажу, где что.

Она проводила его до ванной, показала, где полотенца, и быстро вышла, чувствуя, как дрожат руки. Она не знала, почему так нервничает. Он просто принимает душ. Обычный человек принимает душ в ее доме. Ничего необычного.

Через несколько минут она убирала в гостиной и слышала шум воды. Сердце билось быстрее, чем нужно. Она закрыла глаза на секунду, пытаясь успокоиться, но ничего не помогало.

Дверь открылась.

Мира обернулась. Он стоял на пороге – мокрый, взъерошенный, с каплями воды, стекающими по плечам. Полотенце было низко повязано на бедрах, вторым он вытирал волосы. Пар выходил из-за его спины, и Мира почувствовала запах ее мыла – теплого, древесного, с нотками ванили.

– У вас приятное мыло, – сказал он без тени смущения. – Я позволил себе.

Мира не ответила. Она смотрела на него – на влажную грудь, на воду, стекающую по ключицам, на то, как он вытирал голову, и почему-то не могла отвести взгляд. Мира почувствовала, как внутри что-то сжимается. Не от желания, а от внезапной болезненной мысли: она никогда раньше не видела, как выглядит живой человек. Не маг, не боец Комитета, а просто мужчина, который улыбается после душа и говорит «приятное мыло». И этот простой человек был здесь. Из-за нее.

Он поднял бровь, и она поняла, что замерла.

– Все в порядке? – спросил он.

– Да, – выдохнула она и резко отвернулась. – Я принесу тебе одежду.

Мира скрылась в комнате брата, закрыла за собой дверь и прижалась к ней спиной. Горели щеки, сердце колотилось. Она чувствовала себя подростком, который впервые увидел мальчика без рубашки. Это было глупо. Неправильно. И невыносимо приятно.

Она взяла чистую рубашку, штаны и вышла. Протянула, стараясь не смотреть на него, но, когда он шагнул, чтобы взять одежду, его пальцы коснулись ее руки.

Она вздрогнула.

Они замерли на секунду. Незнакомец держал одежду, Мира держала ее – и оба не двигались. Он смотрел на нее, а она не могла поднять глаза.

– Спасибо, – сказал он тихо.

– Пожалуйста, – почти прошептала она.

И, не выдержав, выбежала из гостиной.

Она стояла на кухне, сжимая край стола, и пыталась унять дрожь в руках. Что с ней происходит? Почему она так реагирует на обычного человека? На того, кого нельзя трогать, с кем нельзя говорить, кого нужно отправить домой и забыть.

Но она не хотела забывать. Ей впервые захотелось остановить время. Хотя бы до утра.

Дверь хлопнула через час. Мира вздрогнула и подняла голову. Она сидела на кухне с чашкой остывшего чая, бездумно глядя в стену. Незнакомец оделся и ушел в гостиную, сказав, что хочет почитать, и она была рада побыть одна – хотя бы, чтобы привести мысли в порядок.

По шагам она узнала брата. Быстрые, тяжелые, сбивчивые – не его обычная походка. Она вышла в коридор и замерла.

Брат стоял, не снимая плаща, с серым лицом, на котором застыло выражение, какое она видела всего несколько раз в жизни. И каждый раз это означало одно: беда.

– Они знают, – сказал он, голос его был ровным, слишком спокойным для того, что он говорил. – Белая Стража уже идет сюда.

Мира почувствовала, как земля уходит из-под ног. В голове стало пусто, только мысль билась, как пойманная птица: «Нет. Не может быть».

– Как? – прошептала она.

– Неважно, – он шагнул к ней и взял за плечи. – Слушай меня. Грузовой лайнер отправляется через пятнадцать минут. Я договорился, чтобы вас взяли. Ты и твой… гость – бегом в порт. Доплывете до Аргентины, а там куда он скажет.

– Но как же ты? – голос ее дрогнул. – Они арестуют тебя.

– Никто меня не арестует, – он усмехнулся, но в этой усмешке не было веселья.

Она хотела возразить, сказать, что не оставит его, что они могут придумать что-то другое, но он уже развернулся и пошел в гостиную.

Мира осталась стоять в коридоре. Слышала его голос – жесткий, командный. И голос незнакомца – спокойный, ровный. Она не разбирала слов, но по тону поняла: брат объясняет ему, что они должны бежать.

Когда дверь открылась, и брат вышел, она увидела в его глазах что-то, чего не видела раньше. Принятое решение. Он уже все решил за нее.

– Иди собирай вещи, – сказал он тихо. – У тебя пять минут.

Мира стояла в коридоре не двигаясь. Слезы текли по щекам, но она не вытирала их. Она смотрела на брата и видела в нем не сурового мага из Комитета, а человека, который вырастил ее, защищал, заменял отца и мать.

– Я не уйду, – сказала она. – Я не оставлю тебя.

– Уйдешь, – ответил он мягко, но твердо. – Ты не оставляешь меня, Мира. Ты спасаешь себя. И его. Если они схватят тебя, они сотрут твою память. Или хуже. Ты никогда не сможешь вернуться. Ни в одну автономию. И ты не должна, если тебе дорога твоя жизнь и жизнь твоего… гостя.

– Но ты – все, что у меня есть, – голос ее сорвался, и она разрыдалась. – Ты – моя семья.

– У тебя есть он, – брат кивнул на дверь гостиной. – Ты смотришь на него так, как никогда не смотрела ни на кого. Я видел это все утро, пока был здесь. Ты уже выбрала. Может, сама еще не поняла, но выбрала.

Она уткнулась ему в плечо, чувствуя, как его рука гладит ее по голове. Брат обнимал ее так же, как в детстве – крепко, надежно, так, что мир переставал казаться страшным.

Он отстранился и взял ее лицо в ладони. Заглянул в глаза – в те самые, серо-зеленые, которые она унаследовала от матери.

– Будь счастлива, Мира. Ты заслужила это.

Она еще раз прижалась к нему. А потом отошла к двери гостиной, где с сумкой уже стоял тот, с кем ей приходилось убегать. Он смотрел на нее с вопросом, но не спрашивал. Просто протянул руку.

Она взяла ее. Их пальцы переплелись, и Мира почувствовала странное спокойствие.

Она обернулась в последний раз. Брат стоял в коридоре, расправив плечи. Не плакал. Не кричал. Просто смотрел на нее с той улыбкой, которую она запомнила навсегда.

– Прощай, сестра, – сказал он одними губами.

Мира шагнула в золотые нити. Мир сжался в точку – и исчез.

Брат остался один в пустом доме. С кухни доносился едкий запах горелого, но он продолжал стоять, словно с ней ушли все его силы. Он слышал, как за окнами завывает метель, и в груди было пусто. Он не позволял себе думать. Если начнет думать – он сломается. А ломаться нельзя. Он должен держаться. Ради нее.

Раздался стук в дверь.

Брат выдохнул – медленно, глубоко. Натянул на лицо маску спокойствия. И открыл дверь.

На пороге стояли трое. Их лица были бледными, как зимнее небо, глаза – холодными и ничего не выражающими. Маги Белой Стражи. Они не были жестокими – они просто делали свою работу. Но от этого не становилось легче.

– Мы пришли по подозрению в нарушении Устава, – произнес первый. – Здесь находится человек не из этого мира?

Он посмотрел на них, на их непроницаемые лица и улыбнулся. Той улыбкой, которую тренировал годами, – спокойной, чуть насмешливой, почти равнодушной.

– Я не знаю, о чем вы, – сказал он.

Он поднял руки. Переливающиеся частицы вырвались из его ладоней, устремившись вверх. Закрыли небо, обратив все вокруг во тьму. Взметнулись ввысь и взорвались, рассыпавшись зелено-красной пылью. Северное сияние – самое прекрасное, какое они когда-либо видели – осветило заснеженную улицу.

Все замерли. Смотрели вверх не моргая. А в это время из их памяти уходила она. Младшая сестра. Та, кого никогда не было.

Северное сияние угасло так же внезапно, как и вспыхнуло. Тишина повисла в воздухе, тягучая и неестественная.

Первый проверяющий моргнул. Посмотрел на дверь, потом на своих товарищей. На лице его мелькнула тень растерянности.

– Кажется, мы ошиблись, – произнес он медленно, будто проверяя слова на вкус. – Здесь никого нет.

Второй кивнул, потирая висок:

– Ложный вызов. Похоже, кто-то перепутал.

– Пойдем, – сказал третий, уже разворачиваясь. – Даже отчет писать не будем.

Они ушли. Молча, не оглядываясь, их тяжелые шаги затихали в метели. Брат закрыл дверь. И позволил себе рухнуть на пол.

Посмотрел на пустой крючок. Еще утром там висел ее плащ. Теперь крючок был пуст, и никто в мире, кроме него, не знал, почему это больно.

На кухне осталась кружка с трещиной на ободке. Она всегда говорила, что не выбрасывает ее, потому что та помнит первую зиму. Он коснулся трещины пальцем и поставил кружку обратно.

В ее комнате было чисто. Кровать заправлена по-военному. На столе – расческа, в которой застрял тонкий светлый волос. Он долго смотрел на него. Потом сел на край кровати и впервые за весь вечер позволил себе выдохнуть.

Мир забыл ее. Дом забыл ее. Даже люди, пришедшие за ней, уже не помнили, кого искали. Только он помнил.

За окном выла метель. Антарктида снова не молчала.

Он закрыл глаза и прошептал:

– Будь счастлива, сестра.

Последний поезд в Нафаркон

Огонь из старой Zippo горит ровно, будто ничего не боится. Я смотрю на него, держу зажигалку в руках и не чувствую этого жара. Пытаюсь пальцем потрогать пламя, но тщетно – ничего. Эта зажигалка очень старая – она старше меня, и все такая же, какой была, когда я получил ее в подарок. Но вот я – уже другой. Совершенно. Как же странно: вещи остаются прежними, а мы, глядя на них, понимаем, как изменились.

Наливаю крепкий виски в бокал. Лед не нужен, напиток и так холодный. Как и все в этом помещении. Глоток. Обжигает. Неприятно обжигает. Отец всегда любил пить именно это. И вот теперь пробую его я. Но мне не нравится.

– Огонек. Так меня звали когда-то, – говорю устало сидящему напротив. Виски ему не предлагаю, он все равно не пьет. Да и тратить запасы отца не хочется.

Ставлю бокал на стол, рядом с зажигалкой. Огонь играет в хрустале, отсвечивает на потолок. Красиво. Только мне это ни к чему.

– Огонек, – продолжаю я. – Так меня звали, и я очень не любил это прозвище. Хотя всегда хотел стать этим «огоньком».

Отворачиваюсь к окну, за которым уже опустилась ночь. В слабом свете фонаря плавно ложится снег крупными хлопьями. Совсем как в тот день.

Мне было шесть. Совсем маленький. Мама говорила, что я вот-вот пойду в школу. Но я не хотел. Не хотел идти в школу, не хотел учиться – хотел только играть с девчонками во дворе. Мама всегда загоняла меня домой. И в тот день, когда мы лепили снежки, она позвала меня.

– Огонек, пора собираться, – услышал я из окна.

Вздохнул. Тяжело. Оглянулся – снег падал крупными хлопьями, девчонки смеялись, кидались друг в друга, и их голоса разлетались по всей округе, хотя совсем рядом чернел лес. Мы не боялись. Ничего не боялись.

Я тщательно отряхнул ноги – как учила мама. Она не любила снег в прихожей, а мокрые вещи всегда вызывали у нее гнев. Я знал это и старался не расстраивать ее.

Дома пахло сухим чабрецом и пирожками. Мама пекла их каждый день, и я всегда пробовал первым. Потому что они – для меня. Но сегодня она сразу сложила их в корзинку и укрыла полотенцем. Неужели я не попробую их сегодня?

Мама уже была одета в свой походный плащ. Темно-зеленый, почти черный, и очень мягкий. Мне нравилось прикасаться к нему щекой, когда она возвращалась с работы. Сейчас плащ был постиран, хорошо сидел на ней – и так удивительно шел к ее волосам. Огненным, ярко-рыжим, почти алым. Они горели на ее голове живым пламенем. И теперь я понимал, почему она звала меня Огоньком. Мне всегда хотелось такие же – ярко-рыжие, чтобы точно быть им. Но мои волосы были черными, как смоль. Я даже пытался выкрасить их краской для пола.

Мама тогда сильно ругалась и состригла мне волосы почти под корень. Я долго не выходил из комнаты, пока хоть немного не отросли. Надеялся, что новые будут рыжими. Но они все равно выросли черными.

– Мам, а мы не будем ужинать? – спросил я осторожно, потому что не понимал: злая она, расстроенная или просто устала?

– Нет, Огонек, – она остановилась, перебирая в руках мой белый свитер в черную полоску. – Не успеваем. Поезд скоро отходит. Там и поедим.

– Это точно нужно? – спросил я с надеждой.

– Мы уже пообещали, что приедем, – мама улыбнулась. Доброй улыбкой, которая сразу расставила все по местам.

Мы едем в Нафаркон. Мама говорит, что нужно повидаться с отцом. Но я не хочу. Он чужой человек, которого я никогда не видел. Зачем мы должны повидаться сейчас?

Мама продолжала собирать мои вещи. Многие были мне уже малы, и я тогда подумал – она просто отдаст их кому-то. Как это было принято у нас: если кто-то вырастал из одежды, ее отдавали другим. Но в тот день я заметил другое – мама перестала покупать мне новое. И шить сама тоже перестала. А ведь она прекрасно шила, и я был уверен: школьную форму, которая скоро понадобится, она сошьет мне своими руками. Но она даже не купила ткань.

Может, у нас не было денег. Но это не точно.

Когда деньги заканчивались, мама пекла не пирожки – делала оладьи. Немного пресные, но все такие же вкусные. Мы запивали их чаем с чабрецом, макая в черничное варенье. После такого я весь был в синих пятнах, но мама не ругалась.

Да, я пытался выкрасить волосы и этим вареньем. Когда оно высыхало на одежде, оставались красноватые следы. Если бы мои волосы стали такими, я хоть немного походил бы на «Огонька» – хотя бы на угли в печи перед тем, как им погаснуть. Но тогда ничего не вышло.

Поезд. Я очень ждал этого момента – когда увижу эту невероятную махину, о которой мама лишь иногда рассказывала. Что он стучит в такт, что выпускает много дыма и мчится вперед, пока все спят под этот самый перестук колес. Мама никогда не брала меня с собой, говорила, что я слишком мал для поездов. А сейчас, получается, я уже большой?

Мы вышли через черный ход. Тропа вела сразу в лес, но я не боялся. Мы часто сбегали туда, гуляли среди сосен, собирали шишки. Однажды даже видели лису – она пробегала по снегу, как искорка от огня. Я точно помнил, как она остановилась и посмотрела на меня. Даже тогда я отметил, как красиво смотрится ее шерсть – рыжая, яркая, будто кто-то провел кистью с оранжевой краской по белому полотну.

Сейчас мы шли быстро. Мама несла чемодан, который я успел обклеить наклейками в нескольких местах. Старый, кожаный, он пах поношенной обувью и сырыми бумагами, когда лежал на чердаке. Но стоило маме взять его в дорогу – запах менялся: теплым хлебом и чабрецом, и я навсегда запомнил, что мама пахнет именно так.

Она держала меня за руку, шла прямо, уверенно. Мы торопились – она повторяла это снова и снова. Когда тропа резко повернула влево, за сугроб, я обернулся, чтобы посмотреть на дом. Посеревший и старый, он выглядел уставшим и пустым. Темные окна, чуть присыпанные снегом, казались глазами, которые смотрели мне в след. На крыше скопился сугроб, почти достававший до земли, и это выглядело так, будто кто-то хотел завернуть дом в белую скатерть и забрать с собой.