Ты не такая, как все

Внутри сладко и горячо дрогнуло.

— Вы рискуете перехвалить обычный зелёный трикотаж, — улыбнулась я, садясь в салон, где тонко пахло кожей, кедром и холодным воздухом.

— Трикотаж ни при чём, — отозвался он, садясь за руль. — Дело в вас, Даша.

Мы поехали не в пафосный ресторан на крыше небоскрёба с неоновыми огнями и живой поп-музыкой, чего я втайне опасалась. Андрей привёз меня в тихий переулок старого центра, где в цокольном этаже дореволюционного кирпичного особняка прятался камерный ресторанчик на восемь столиков. Тяжёлые своды из тёмного кирпича, льняные скатерти, неяркий тёплый свет живых восковых свечей и тихонько играющий джаз шестидесятых. Никакой толпы, никаких случайных зевак.

Официант встретил Андрея почтительным, но сдержанным кивком, назвав по имени-отчеству. Было очевидно, что место выбрано намеренно — ради уединения и покоя.

— Я позволил себе заказать запечённую утку с инжиром и домашнюю пасту с белыми грибами, — сказал Андрей, когда нам налили минеральной воды и принесли бутылку сухого тёмного вина. — Но если вы хотите что-то изменить — меню принесут сию секунду.

— Утка звучит идеально, — искренне призналась я, согревая ладони о край фарфоровой чашки. — И место... удивительное. Я даже не знала, что в этом переулке есть что-то, кроме проектных бюро.

— Я не люблю публичные кормушки, — просто ответил он, откидываясь на спинку дивана. — Там слишком много шума и слишком много глаз. А мне хотелось провести этот вечер в тишине. С вами.

С ним было невероятно легко говорить. Наше общение не походило на неловкий допрос, в который часто превращаются первые свидания. На этот раз Андрей не расспрашивал меня о работе — он рассказывал о себе. Спокойно, без бравады и самолюбования, но с предельной, обезоруживающей откровенностью.

Он говорил о том, как поднимал агентство с нуля, как в двадцать пять лет спал на раскладушке прямо в арендованном подвале среди серверов, как его предал первый партнёр, утащив половину клиентской базы и оставив долги по налогам. Он рассказывал об этом без надрыва, без позиции жертвы, но сквозь его слова отчётливо проступала глухая, въевшаяся усталость сильного человека, который привык тащить всё на своих плечах и никогда не показывать слабости.

— Знаешь, Даша, — он незаметно перешёл на «ты», и этот переход получился настолько естественным, будто мы были знакомы годы, — люди вокруг обычно видят только вывеску. Офис на набережной, цифры в рейтингах, упоминания в прессе. И общаются они с вывеской. Всем нужен доступ, ресурс, красивая картинка для чужих глаз.

Он крутил в пальцах тяжёлую ножку бокала. Огонь свечи отражался в его глазах тёплыми искрами.

— Моя последняя женщина... Мы разошлись полтора года назад. Она искренне считала наши отношения совместным продюсерским проектом. Куда пойти, в чём выйти, какие фотографии выложить — всё работало на витрину. Когда у меня завис крупный транш и прокуратура по ошибке заблокировала счета холдинга, первое, что она спросила за завтраком: «Мы сможем полететь на праздники в Куршевель, или мне соврать подругам, что мы заняты?».

Я почувствовала знакомый, почти рефлекторный укол сочувствия. Моя профессиональная эмпатия, годами натренированная откликаться на чужую боль, среагировала мгновенно.

— Одиночество внутри витрины, — тихо заметила я. — Самая изощрённая форма изоляции.

Андрей поднял глаза и посмотрел на меня так, будто я только что назвала по буквам его самое сокровенное, невысказанное переживание. Воздух между нами вдруг стал плотным, ощутимым, почти густым.

— Именно, — выдохнул он. — Именно так. Ты видишь это без подсказок. На том приёме я смотрел на тебя и думал: передо мной женщина, которой не нужна пыль в глаза. Которая не продаёт себя за статус и не меряет людей их прайс-листами. Ты настоящая, Даша. До дрожи настоящая. Я уже забыл, что такие бывают.

Его ладонь легла поверх моей руки на столе.

Его пальцы были сухими, горячими и уверенными. Тяжёлое, собственническое тепло накрыло мою кожу, и по предплечью прокатилась мгновенная электрическая волна.

— Я не умею ходить кругами, — продолжил Андрей, глядя мне прямо в глаза и не отпуская руки. Голос стал тише, глубже, заполнив собой всё пространство нашего уютного уголка. — Мне тридцать два года. Я устал от полутонов, от правил трёх свиданий, от бесконечных параллельных переписок в приложениях, где люди присматриваются и торгуются за лучший вариант. Я знаю, чего хочу. И я хочу быть с тобой.

У меня перехватило дыхание.

— Андрей, мы едва знакомы...

— Эксклюзивно, Даша, — твёрдо перебил он, сжав мои пальцы чуть сильнее. — Прямо сейчас. Я закрыл все старые диалоги, снёс все профили и ни на кого не смотрю. Мне никто больше не нужен. Я хочу строить отношения только с тобой. По-настоящему.

В голове на секунду щёлкнул внутренний тумблер.

Шёл всего четвёртый день с того момента, как мы впервые столкнулись у мраморной колонны. Любой университетский учебник по психологии отношений на этом месте замигал бы красным табло: «Форсирование сближения! Опасная скорость! Искусственное сужение выбора!». Разум кричал, что за несколько дней невозможно узнать человека настолько, чтобы давать обещания.

Но напротив сидел не самовлюблённый мальчишка, играющий в пикап, а взрослый, состоявшийся мужчина с глубокими глазами, который не прятался за трусливыми отговорками «посмотрим, как пойдёт» и не держал запасных аэродромов. Он предлагал честность и ясность — именно то, чего я никогда не получала от своих прошлых, вялотекущих и вечно рассыпающихся романов.

Я сделала глубокий вдох, опираясь спиной на мягкую спинку дивана, и мягко высвободила пальцы, чтобы положить ладони на колени.

— Андрей, мне очень дорого то, что ты говоришь. Правда. Мне потрясающе тепло и интересно с тобой. Но давай начистоту: прошло всего три дня. Я не могу по щелчку пальцев перекроить всю свою жизнь. У меня есть моя работа, пациенты в кризисном стационаре, дежурства, моя крошечная съёмная квартира, где я привыкла оставаться одна, чтобы восстановиться. Мне жизненно необходимо моё пространство и мой собственный темп.

Я замерла, готовая встретить разочарование, холодную складку между бровей или настойчивую попытку меня переубедить.

Но лицо Андрея лишь озарилось мягкой, бесконечно снисходительной улыбкой. Он покачал головой с такой нежностью, будто успокаивал испуганного ребёнка:

— Маленькая моя. Ну конечно. Твой темп — это непреложный закон. Я и мысли не имел тащить тебя завтра в загс или перевозить твои чемоданы. Твоя квартира, твои пациенты, твои привычки — это то, за что я тебя уважаю. Я просто обозначил свой выбор: для меня ты единственная. А дальше мы будем двигаться ровно с той скоростью, с которой тебе комфортно и безопасно. Договорились?

Слово «маленькая» задело слух странной, непривычной интонацией — так меня не называли со школы, — но в его устах оно прозвучало не свысока, а оберегающе. Как тяжёлый тёплый плед, наброшенный на плечи в сырую погоду.

Внутреннее напряжение отпустило. Я улыбнулась ему в ответ:

— Договорились. Только мы.

Когда мы вышли на улицу, набережную накрыл мелкий, холодный осенний дождь. Воздух был сырым и свежим, асфальт блестел чёрным глянцем в свете жёлтых фонарей.

Андрей притянул меня к себе за талию, укрывая широким полом своего расстёгнутого пальто от колючих порывов ветра. Его рука легла плотно, надёжно зафиксировав меня у своего бедра. Моё тело отозвалось мгновенно: по спине пробежал жар, дыхание стало неровным.

— Поехали ко мне? — тихо спросил он у самого моего уха, и его дыхание обожгло влажную от дождя щеку. Пальцы медленно скользнули по шее под воротник платья, согревая пульсирующую вену. — Без обязательств, Даша. Просто побудем вдвоём.

На этот раз внутреннего тормоза не нашлось.

Эти три дня — его звонок секунда в секунду, утренний кофе, редкая монография, доверительный разговор при свечах, безоговорочное согласие на мой темп — выстроила монолитную стену доверия. Я хотела этого. Я отчаянно хотела оказаться в тепле его квартиры, сбросить эту бесконечную клиническую броню строгой и всё понимающей женщины и позволить себе раствориться в сильном, уверенном мужском желании.

— Поехали, — выдохнула я ему в шею.

Его квартира на двенадцатом этаже элитного комплекса на набережной встретила нас полумраком и приглушённым городским гулом за гигантскими панорамными стеклами. Огни мегаполиса расстилались внизу мерцающим ковром, мосты светились золотыми нитями, а река казалась гладким чёрным стеклом.

Он не стал включать верхний свет — только неяркую скрытую подсветку вдоль темных деревянных панелей.

Андрей подошёл ко мне со спины, когда я замерла у панорамы, разглядывая крошечные фары машин далеко внизу. Его ладони опустились мне на плечи, скользнули вниз по ключицам, осторожно оглаживая ткань платья.

— Ты даже не представляешь, как я ждал этого момента, — прошептал он, прижимаясь губами к впадинке за моим ухом.

Я повернулась в кольце его рук.

Его поцелуй был властным, требовательным и жадным, но в этой напористости не было грубости — только обезоруживающее мужское желание, от которого подкашивались колени. Он подхватил меня под бёдра, легко подняв на руки, и перенёс в спальню, не отрывая губ от моих губ.

Всё происходило на грани ослепительной чувственной вспышки: прохладный сатин простыней, обжигающая тяжесть его мускулистого тела, горячие ладони, уверенно избавляющие меня от одежды. Андрей был поразительно внимателен. Он не спешил, ловил каждый мой прерывистый вдох, спрашивал взглядом о каждом новом прикосновении, останавливался, давая мне привыкнуть к его масштабу и весу, и вёл меня за собой с той же неотвратимой, гипнотической нежностью, с которой вёл весь этот вечер.

Когда всё стихло, в комнате осталась только кристальная тишина двенадцатого этажа и шелест дождя по огромному стеклу.

Я лежала на его крепком плече, натянув одеяло до подбородка. Его пальцы мерно и ласково перебирали пряди моих волос у виска. Тело гудело сладкой, невесомой истомой.

Мне казалось, что я вытянула счастливый билет. Взрослый, щедрый, чуткий мужчина, готовый слышать «нет», уважающий границы и смотрящий на меня так, будто я — лучшее, что случилось в его жизни.

— Знаешь, о чём я сейчас подумал? — нарушил тишину Андрей. Его голос звучал дремотно и абсолютно спокойно.

— О чём? — я приподнялась на локте, глядя на его правильный профиль в полутьме.

Он улыбнулся уголком губ, не открывая глаз, и лениво провел ладонью по моему бедру:

— Через три недели у нас запуск филиала в Казани. Официальная презентация, губернаторский приём. Я подумал, что мы снимем там номер с террасой в историческом особняке. Ты как раз возьмёшь отгулы на пятницу и понедельник. Пока я на протокольных встречах, погуляешь по Кремлю, а вечера будут полностью нашими. Нам нужно будет обязательно зафиксировать эти даты в твоём графике в клинике уже в понедельник.

Фраза прозвучала обыденно, тепло, по-семейному.

«Мы снимем». «Нам нужно зафиксировать в твоём графике».

Это было первое «мы», произнесённое им о нашем будущем — через три недели, через месяц, словно вопрос о том, останемся ли мы вместе к тому времени, даже не подлежал обсуждению. Он уже встраивал мои рабочие дни в маршрут своей командировки с лёгкостью человека, переставляющего мебель в собственной гостиной.

Я открыла рот, чтобы сказать, что через три недели в пятницу у меня сложное суточное дежурство по кризисному стационару, которое практически нереально поменять, а главврач категорически не переносит внезапных отгулов.

Но тепло его сильного плеча, успокаивающий ритм его дыхания и это уютное, бархатное «мы» усыпили настороженность быстрее, чем я успела облечь возражение в слова.

Я просто прижалась к нему щекой, закрыла глаза и улыбнулась в темноту.

Всё было слишком хорошо, чтобы спорить.

Глава 3

К концу второй недели моя жизнь стала напоминать фильм, пущенный на полуторной скорости.

Это не было ураганом, который сносит крышу и пугает разрушениями. Скорее — мягким, бесшумным эскалатором в дорогом торговом центре: ты едва ступила на ступеньку, а тебя уже плавно, неотвратимо и с абсолютным комфортом поднимает на самый верхний этаж.

Андрей звонил каждое утро в восемь сорок — ровно в тот момент, когда я выходила из подъезда и шла через сквер к остановке трамвая. Он никогда не настаивал на долгих разговорах, не отвлекал от работы, но умудрялся заполнять собой все пустоты в моем расписании. Во вторник в ординаторской меня ждал букет темных, пахнущих морозным садом кустовых роз — строгий, без шелестящей слюды, в тяжелой керамической вазе, которую курьер просто поставил на подоконник. В четверг он встретил меня после вечернего приема с двумя горячими стаканами пряного безалкогольного глинтвейна, и мы сорок минут кружили по мокрым набережным, пока он рассказывал о ребрендинге городского музея.

А в пятницу вечером он между делом, помогая мне снять плащ в прихожей своего дома, достал телефон и показал бронь: двухкомнатный люкс с чугунными балконами в Казани, выкупленный на четверг, пятницу и субботу через две недели.

— Я договорился с водителем, он встретит тебя у трапа, если наши рейсы не совпадут, — сказал он тогда с привычной, будничной заботой, целуя меня в висок. — Ты заслужила нормальную передышку, Даша. Хватит дышать больничной пылью.

Я еще не успела подойти к заведующей отделением и попросить перенести суточное дежурство, но билеты бизнес-класса уже грели мой электронный ящик.

В воскресенье в полдень я сидела в дизайн-студии Лены.

Мастерская подруги в мансарде старого кирпичного завода на Петроградской была полной противоположностью выверенному, стерильному минимализму Андрея. Здесь пахло свежей штукатуркой, черным кофе из гейзерной турки и сухими образцами льняных тканей. Повсюду высились стопки каталогов керамогранита, на подоконнике сохли выкрасы красок пяти оттенков шалфея, а сама Лена — в безразмерном шерстяном свитере с закатанными рукавами и деревянной заколкой в небрежном пучке — ползала на коленях вокруг разложенного на полу чертежа загородного дома.

— Если этот заказчик еще раз попросит меня совместить псевдоготику с золотыми плинтусами, я выпишу ему твой рабочий телефон, — не поднимая головы, проворчала она, проводя длинную линию грифельным карандашом. — Серьезно, Морозова. Людям не дизайн нужен, им нужна коррекция самооценки через площадь санузлов.

Я рассмеялась, забираясь с ногами в глубокое кресло-мешок и сжимая ладонями кружку с кофе:

— Присылай. У нас как раз открылась платная группа для тревожных собственников бизнеса. Будем учить их дышать квадратом над планами перепланировок.

Лена отложила карандаш, села на пятки и внимательно посмотрела на меня снизу вверх. Ее серо-зеленые глаза прищурились с той профессиональной цепкостью, с которой она обычно выискивала перекосы в геометрии стен.

— Так. А теперь выкладывай.

— Что выкладывать? — я постаралась сделать максимально невинное лицо, сделав глоток крепкого, горьковатого кофе.

— Ты светишься, как светодиодная лента теплого спектра на сорок ватт, — безапелляционно заявила подруга, поднимаясь с пола и отряхивая джинсы на коленях. — Ты за последние две недели трижды отменила наш традиционный вечер с пиццей, в четверг отвечала на сообщения односложно, а сейчас сидишь в моем кресле и улыбаешься собственным мыслям с выражением абсолютной блаженности. Что там с твоим пиар-магнатом?

Внутри меня всколыхнулась горячая, распирающая волна желания поделиться. Когда тебе хорошо — настолько хорошо, что перехватывает дыхание, — этим хочется одарить весь мир, и в первую очередь человека, с которым ты делила съемную квартиру на старших курсах и рыдала над первыми разбитыми надеждами.

— Лен, он потрясающий, — выдохнула я, и слова полились сами собой, легкие, торопливые, пьянящие. — Правда. Без дураков. Он внимательный до мелочей. Помнишь, я искала монографию по терапии резистентных состояний? Достал через три дня. Он помнит, какой кофе я пью, как зовут мою кошку у родителей, не устраивает дурацких сцен и... он сразу сказал, что хочет быть только со мной. Никаких «давай посмотрим», никаких параллельных переписок. Просто взрослый, уверенный мужчина, который знает цену поступкам.

Я ждала, что Лена заулыбается, всплеснет руками, подойдет, обнимет меня и скажет что-то вроде: «Ну наконец-то, Морозова, хоть кому-то из нас повезло встретить не инфантила с самокатом».

Но Лена молчала.

Она подошла к электрическому чайнику, налила себе кипятка, не спеша размешала сахар ложкой, звякнув о край чашки, и повернулась ко мне, прислонившись спиной к широкому подоконнику. Ее лицо оставалось спокойным, даже слишком спокойным.

— Эксклюзивность? — повторила она нейтральным тоном. — На первой неделе?

— На четвёртый день, — уточнила я, чувствуя, как под кожей шевельнулся первый, едва заметный укол досады. — И что в этом плохого? Почему честность всегда нужно воспринимать с подозрением? По-твоему, нормальные отношения должны начинаться с полугода неопределенности и выяснения, кто кому быстрее ответит в мессенджере?

— Нет, — Лена покачала головой, отпив кофе. — Не должны. Но четвёртый день, Даш? Ты за три дня даже не успеешь узнать, храпит человек по ночам или нет, бесит ли его звук льющейся воды и моет ли он за собой сковородку. А он уже объявил, что вы — монолитный союз на века. Тебе не кажется, что темп слегка олимпийский?

— Мы взрослые люди, — защищаясь, возразила я. Тон прозвучал чуть резче, чем мне хотелось бы. — У нас обоих за плечами опыт. Андрей сам натерпелся в прошлых отношениях, он не хочет тратить время на шелуху.

Лена зацепилась за слово мгновенно:

— Натерпелся? И что же там было за тяжелое прошлое?

Я пожала плечами, глядя в окно на серые крыши Петроградки:

— Бывшая девушка относилась к нему как к продюсерскому проекту. Выкачивала ресурс, требовала поездок в Куршевель, когда у него рушились счета в бизнесе, торговала картинкой красивой жизни для подруг. Он говорит, что устал от пустых витрин. Что со мной он впервые почувствовал живого человека.

Я произнесла это с теплотой, почти цитируя низкий, доверительный голос Андрея за столиком в подвальном ресторане. Но вслух, в пространстве залитой дневным светом студии, под прямым взглядом подруги, эта формулировка вдруг прозвучала слегка сухо. Будто я зачитала текст из чужого пресс-релиза.

Лена вздохнула, поставила кружку на подоконник и подошла ко мне. Опустилась на корточки рядом с моим креслом, положив ладонь мне на колено. В ее глазах не было злости или сарказма — только тревожная, внимательная забота.

— Даш. Я не психолог с красным дипломом, в отличие от тебя. Я просто черчу кухни и смотрю на семьи, которые в этих кухнях пытаются выжить. Но золотое правило любого ремонта: если прораб с порога рассказывает, какие криворукие сволочи делали стяжку до него, значит, через месяц ты узнаешь о себе много нового. Мужчины, у которых все бывшие — меркантильные чудовища, жаждущие только Куршевеля, обычно просто очень плохо переносят, когда у женщины появляются собственные желания.

Воздух в комнате словно сгустился. В груди обожгло горячей волной раздражения.

«Ну конечно, — вспыхнула я про себя. — Лена не может просто порадоваться. У нее самой полтора года не ладится личная жизнь после тяжелого разрыва с архитектором, вот она и проецирует свой скепсис на всех вокруг. Нормальная защитная реакция разочарованного человека».

Это было несправедливо по отношению к подруге, я понимала это краем сознания, но желание защитить свое хрупкое, ослепительное счастье от любых сомнений оказалось сильнее.

— Лена, люди бывают разными, — мягко, но холодно ответила я, убирая ногу из-под ее ладони и садясь прямо. — Не все меряется трафаретами неудачных строек. Андрей не жаловался на нее, он просто констатировал факт. И он ни в чем меня не ущемляет. Наоборот, он заботится обо мне так, как никто и никогда.

— Хорошо, — Лена выпрямилась, уловив дистанцию в моем движении. Ее губы сжались в тонкую линию. — Рада за тебя. И какие у вас планы на выходные? Поедем в Пушкин, как планировали, пока листья окончательно не облетели? Я как раз освобожу субботу.

Я замерла. В горле встал сухой ком.

Перед глазами всплыли авиабилеты в Казань. Двухкомнатный номер с балконом. Президентский прием, на который Андрей уже заказал для меня персональную примерку у стилиста. Мое дежурство в стационаре, которое я еще не отменила, но ради которого собиралась униженно просить коллегу подменить меня в пятницу.

Если я скажу Лене прямо сейчас, что через две недели улетаю в Казань, потому что Андрей уже все спланировал, не спросив про мою смену, — ее подозрения получат железобетонный фундамент. Она не промолчит. Она спросит: «Ты переносишь суточное дежурство ради его командировки? На второй неделе знакомства?».

И мне нечего будет ответить, кроме нелепого: «Он просто хотел сделать сюрприз».

— В следующие выходные не получится, — ответила я, глядя на темнеющий остаток кофе на дне своей чашки. Голос прозвучал глухо. — У меня... много работы в клинике. Главврач нагрузил отчетами по гранту, придется сидеть за бумагами все выходные.

Ложь сорвалась с языка легко, почти гладко, но оставила на языке липкий, металлический привкус.

Я никогда не врала Лене. Ни разу за восемь лет дружбы. Мы могли ссориться из-за ерунды, спорить о вкусах, часами не соглашаться, но между нами никогда не было вранья. А сейчас я собственными руками возвела между нами перегородку — тонкую, прозрачную, но непроницаемую.

Лена посмотрела на меня долгим, немигающим взглядом. Она знала меня слишком хорошо, чтобы не заметить легкой заминки перед ответом, но давить не стала.

— Понятно, — коротко произнесла она, отступая на шаг к своему чертежу. — Ну, грант — это важно. Разгребайся.

Остаток нашего разговора прошел в странной, вымученной вежливости. Мы говорили о ее клиентах, о ценах на плитку, о погоде на следующую неделю, но прежней теплой свободы уже не было. Каждое слово приходилось взвешивать, словно ступая по тонкому льду. Я ушла через сорок минут, сославшись на необходимость успеть в магазин до вечера.

Когда я спустилась во двор завода, заморосил колючий осенний дождь. Я шла к метро, кутаясь в шарф, и чувствовала себя так, будто меня облили холодной водой.

Сказка треснула. Лена не разрушила ее, нет — она просто провела ногтем по блестящей поверхности, оставив царапину. И самое невыносимое было в том, что внутри меня, под слоем возмущения, сидел крошечный, трусливый червячок сомнения: а что, если подруга права? Что, если эта скорость — не признак большой любви, а что-то другое?

В восемь вечера Андрей заехал за мной, чтобы отвезти поужинать.

В салоне его машины было тепло, пахло неизменным сухим кедром, играла негромкая инструментальная музыка. Сам Андрей выглядел немного уставшим после долгого рабочего дня, но, увидев меня, улыбнулся той самой обезоруживающей, родной улыбкой, от которой все тревоги прошедшего дня показались мелкими и надуманными.

Он накрыл мою ладонь своей рукой, пока мы стояли на светофоре у Троицкого моста.

— Ты сегодня какая-то тихая, Даша, — негромко заметил он, бросив на меня быстрый, внимательный взгляд. — Устала? Или пациенты вымотали?

— Нет, не пациенты, — я помедлила секунду, глядя на дворники, смахивающие капли дождя со стекла.

Желание быть искренней победило осторожность. В конце концов, если мы строим открытые отношения, о чем тут молчать?

— Я днем встречалась с Леной. В ее студии.

— Вот как? — пальцы Андрея мягко сжали мою ладонь. — И как прошла встреча? Надеюсь, она оценила, в каком прекрасном расположении духа ты находишься последние дни?

Я неловко усмехнулась:

— Не совсем. Лена... она считает, что мы слишком спешим.

Светофор переключился на зеленый. Андрей плавно тронул машину с места, глядя на дорогу. Его профиль оставался абсолютно спокойным, ни один мускул на лице не дрогнул. Ни тени обиды, ни раздражения, которого я подсознательно боялась.

— Спешим? В чем именно, по ее мнению?

— Ну... во всем, — я пожала плечами, чувствуя себя глупо. — Говорит, что за неделю невозможно узнать человека. Что эксклюзивность на первых свиданиях — это подозрительно. Что взрослые мужчины, у которых бывшие девушки меркантильные, обычно сами имеют скрытые мотивы.

Я ждала любой реакции: саркастической усмешки, холодного возмущения («Кто она такая, чтобы лезть в нашу жизнь?»), рациональных аргументов.

Но Андрей лишь тихо, по-доброму вздохнул. В этом вздохе было столько взрослой, снисходительной мудрости и сочувствия, что мне стало неловко за слова подруги.

— Бедная Лена, — негромко произнес он, поворачивая на набережную.

Я моргнула, сбитая с толку:

— Почему бедная?

Андрей бросил на меня теплый, чуть грустный взгляд: