Он бросил меня ради богатой невесты. Теперь я — хозяйка его семейного особняка

Она умела завершать разговор, не делая его неприятным.

После обеда я прошлась по дому. В спальню Елизаветы заходить пока не решилась. Открыла малую гостиную, библиотеку, комнату, где когда-то стоял бильярд. Зимой мы с Кириллом сидели там на полу и разбирали старые журналы. Он нашёл свой детский снимок в шапке с помпоном, закрыл лицо ладонью и сказал, что мне теперь придётся хранить эту ужасную тайну.

Такие воспоминания приходили без спроса. Я не могла сделать Кирилла человеком, который никогда меня не любил. Было проще ненавидеть его, пока я помнила ресторан. Стоило вспомнить помпон — и становилось трудно дышать.

В библиотеке стоял запертый шкаф с альбомами. Тамара нашла ключ в связке Елизаветы. Среди каталогов Сергея Руднева обнаружилась тонкая тетрадь с перечнем работ. Я взяла её наверх.

Первый вечер прошёл за цифрами. Коммунальные платежи. Охрана. Зарплаты. Обслуживание отопления. Я записала суммы на отдельном листе и сложила. Потом пересчитала, решив, что ошиблась.

Не ошиблась.

Моих сбережений хватало на несколько месяцев, если тратить осторожно. А дом нуждался в ремонте крыши над западным крылом. В смете рядом с суммой было написано: «срочно».

Я позвонила Лиде.

— Кажется, я сделала глупость.

— Ты решила пожить в собственной спальне. Это ещё не глупость.

— Здесь содержание стоит больше моей зарплаты.

— Значит, завтра разберёшься, что можно изменить. А сегодня поешь.

Она сказала, что кресло уже привезли, но лестница узкая, муж оставил его внизу. Я спустилась и увидела своё старое кресло у огромного окна. Оно выглядело бедным и нелепым. Я села в него, подвинула к себе торшер и устроилась, как привыкла: поджав одну ногу, положив локоть на потёртый подлокотник.

Кирилл написал: «Ты всегда нравилась бабушке. Я не собираюсь это оспаривать. Но жить там — совсем другая история».

Я прочла сообщение и не ответила. Затем убрала телефон в ящик стола.

Перед сном я пошла искать кухню в темноте. Знала дом, но привыкла, что свет всегда включён там, куда идут гости. Сейчас часть комнат закрыли, и несколько раз пришлось возвращаться, искать выключатель.

На кухне осталось яблоко, тарелка с хлебом. Я сделала бутерброд, хотя недавно ужинала. Хотелось чего-нибудь понятного, собственного. Села у окна, в старой футболке и шерстяных носках, не похожая на хозяйку, которую можно показать в журнале.

Телефон зазвонил. Тётя Нина.

— Ты там одна?

— Тамара живёт в пристройке. Охрана у ворот.

— Я не про охрану.

Я посмотрела на пустой стол.

— Одна.

Тётя помолчала. Спросила, не хочу ли приехать к ней. Я сказала, что уже решила остаться. Она опять не спорила, и от этого мне захотелось объяснить подробнее.

Рассказала про комнату, карандаш, рисунок. Тётя долго слушала, потом спросила, уверена ли я, что здесь можно будет работать.

— Пока не знаю.

— Тогда сначала узнай. Ты любишь сразу думать, что не справишься, и делать вид, что поэтому уже надо справиться со всем.

Я улыбнулась. Тётя знала меня дольше, чем все эти новые люди и старые планы.

— Ты приедешь? — спросила я.

— Приеду. Когда скажешь.

— Завтра не надо. Но скоро.

— Хорошо. И не ходи весь день голодная.

Я показала ей бутерброд по видеосвязи. Она рассмеялась, спросила, почему так мало сыра. Я добавила ещё, прямо при ней. Впервые за вечер разговор был устроен так, что я могла исправить всё одним движением.

После звонка вымыла тарелку. Вернулась в гостиную, села в кресло. На стене висели чужие лица, фотографии, картины. У некоторых картин я знала названия. Остальные ещё предстояло рассмотреть.

Здесь можно было снять тапочки, оставить книжку, завтра поставить свою чашку. Вещи постепенно переставали быть экспозицией, если пользоваться ими. Я понимала это как реставратор, но как женщина в чужом богатом доме забывала.

Поднялась наверх, открыла шкаф. Лида прислала одежду, муж аккуратно сложил сумки у стены. Я повесила две рубашки, положила бельё в ящик. Всего несколько движений, после которых спальня стала чуть более моей.

В нижнем ящике нашла запасную подушку. Взяла, положила рядом, потому что привыкла спать с чем-нибудь под рукой. Не вместо Кирилла. Просто так удобнее.

Свет выключила только после того, как проверила телефон. Он больше не писал. Я всё ещё ждала, хотя знала, что сообщение не исправит ничего. Положила экраном вниз, закрыла глаза.

Заснуть удалось не сразу.

Ночью проснулась от незнакомого шума. Внизу включился насос, где-то за стеной щёлкнула труба. Я долго лежала, прислушиваясь. Дом не был страшным, просто я ещё не знала его обычных звуков.

Встала, накинула кардиган и прошла к окну. На дорожке горели два фонаря. Под липами никого не было.

Мне хотелось позвонить Кириллу и сказать, что я не могу уснуть. Я почти физически чувствовала привычное облегчение: его сонный голос, короткое «иди сюда», рука на талии.

Вместо этого я села за стол и положила перед собой мамин рисунок.

Девочка на нём смотрела в сторону, где, вероятно, находилась мама. Я не помнила, что она мне тогда говорила. Может быть, просила сидеть спокойно. Может быть, обещала отпустить через минуту.

Я написала на чистом листе: «Что я знаю». Ниже: «Мама работала здесь. Елизавета хранила её рисунок. Андрей её помнит».

После короткого раздумья добавила: «У меня есть право спросить».

Глава 7. Смета

Восемь лет назад я вошла в этот дом с чужим ящиком инструментов. Старший реставратор заболел, заказ перенесли на меня. Я была уверена, что заказчица откажется: слишком молодая, слишком нервная, почти без самостоятельных крупных работ.

Елизавета встретила меня в прихожей. Первым делом спросила, сколько лет. Я ответила честно и приготовилась защищаться.

— Мне в вашем возрасте доверили младенца, — сказала она. — Картина хотя бы не плачет.

Я не засмеялась. Сильно боялась. Тамара предложила чай, я отказалась, потому что рука дрожала и это было бы заметно. Разложила инструменты, попросила принести чистую поверхность, на которой можно поставить работу.

Елизавета наблюдала за мной первые полчаса. Я объясняла каждое движение, пока она не перебила:

— Вы не обязаны всё время доказывать, что знаете.

— Мне нужно, чтобы вы понимали.

— Тогда говорите, когда это имеет значение.

Портрет был старым, принадлежал её семье. На обороте карандашом записали фамилию, неразборчиво. Я долго разглядывала, наконец сказала, что не берусь прочесть достоверно. Елизавета спросила, почему не попробую предположить.

— Потому что потом это предположение начнут повторять как факт.

Она посмотрела на меня внимательнее. Тогда я решила: хороший ответ помог заслужить доверие. Теперь понимаю, что у неё могли быть совсем другие причины запомнить фразу.

Заказ растянулся на несколько недель. Я приезжала дважды, иногда трижды в неделю. Между осмотрами мы разговаривали. Елизавета умела спрашивать так, что человек невольно отвечал подробнее, чем собирался. Я рассказала о маме, о тёте, о папе, которого почти не помнила. О том, что хотела учиться дальше, но пока надо работать.

— Вам оставили что-нибудь? — спросила она.

Я почувствовала обиду. Решила, что речь о деньгах.

— Рисунки. Книги. Вещи.

— Рисунки храните как следует.

Это было самое подробное её высказывание о маме в первые месяцы нашего знакомства. Я послушалась, купила хорошую папку, убедила тётю не держать всё возле батареи. Иногда забота кажется бескорыстной, пока не узнаешь, откуда человек так хорошо понимает необходимость именно этой заботы.

После завершения заказа Елизавета предложила приходить по субботам разбирать коллекцию. Оплата была умеренной, но регулярной. Мне нравились работы, я согласилась. В первое время записывала в блокнот все её рассказы. Потом перестала: мы обсуждали уже не только коллекцию.

Однажды она дала мне читать детектив, который сама ещё не закончила. Я вернула через неделю, сказала, что виноват врач. Она посмотрела с таким ужасом, что я поняла: прочла быстрее, чем она, и только что испортила ей конец.

— Вы опасный человек, Вера, — произнесла Елизавета.

Два дня не отвечала на звонки. Я всерьёз тревожилась, пока Тамара не объяснила, что хозяйка просто сердится на детектив. Потом Елизавета сама позвонила спросить, почему я не приезжаю.

Я смеялась. Она тоже. У нас появилась история, которая не была связана ни с Кириллом, ни с мамой. Потом таких историй стало больше.

Когда я познакомилась с её внуком, Елизавета не обрадовалась сразу. Сказала, что он обаятельный, но мне не следует из-за него бросать субботнюю работу. Я уверяла, что ничего не бросаю. Через полгода приезжала уже чаще как его девушка, и постепенно перестала получать оплату за то, что продолжала делать.

Она однажды попыталась возобновить прежний порядок. Я обиделась: ведь мы почти семья. Елизавета ответила, что семья не отменяет работы. Я не послушала. Мне было приятно быть нужной без денег.

Теперь я сидела в комнате, приготовленной для меня, и пыталась понять, почему Елизавета не рассказала, что знала маму. Восемь лет мы разговаривали почти обо всём. Может быть, она ждала моего вопроса? Но я-то не знала, о чём спрашивать. Мне хотелось найти объяснение, после которого снова можно было вспоминать её без обиды. Пока не получалось.

Я встала, оделась и спустилась раньше обычного. В кабинете ещё никто не включил свет. Впервые за долгое время открыла старый блокнот с описью, ту часть, которую составляла за плату. Там было больше точных сведений и меньше историй, которые я перестала проверять, когда стала считать себя членом семьи.

Утром Тамара принесла в кабинет две папки.

— Если будете жить, нужно решать.

В первой лежали счета. Во второй — сведения о людях: Тамара, Сергей, уборщица Оксана, приходящий садовник и охранная компания. Я спросила, кто платил после смерти Елизаветы.

— Андрей Сергеевич. Из собственных средств.

— Это долг?

— Он сказал, что нет. Но лучше спросить у него.

Я записала вопрос. Тамара следила за моим карандашом.

— Никто не ждёт, что вы всё сохраните как было.

— А вы?

Она придвинула стул и села.

— Я здесь работаю. Мне нужна зарплата. И понимать, будет ли она через месяц. Привязанность к дому у меня есть, но продукты за неё не дают.

Я почувствовала благодарность за эту прямоту.

Мы прошлись по помещениям. Западное крыло можно было закрыть, оставив отопление на необходимом минимуме. Охране не требовалось постоянно находиться на участке, если заменить часть оборудования. Садовник согласился приезжать реже. Но крыша оставалась крышей: экономить на протечке означало рисковать картинами и перекрытиями.

Под чердачной лестницей стоял таз. За ночь в нём набралось немного мутной воды.

— Елизавета Павловна не хотела ремонтировать? — спросила я.

— Хотела. Болела. Потом оказалось, что всё откладывается.

Я посмотрела вверх. От сырости на штукатурке проступил жёлтый круг. Такое пятно было у нас в старой квартире. Мама каждый год подкрашивала его, пока тётя Нина не заставила хозяина починить трубу этажом выше.

Тамара назвала двух подрядчиков. Один обслуживал дом давно, второй был независимым. Я выбрала обоих: пусть посмотрят и дадут разные расчёты.

После обеда приехал Михаил Борисович. Он привёз окончательные документы и ещё раз предложил юриста по имущественным вопросам. Я согласилась. Прежде я считала такую помощь признаком собственной беспомощности. Теперь беспомощность выглядела иначе: подписать то, чего не понимаешь, чтобы не показаться глупой.

Юрист, Анна Громова, назначила встречу на следующий день. Мы кратко поговорили по телефону. Она сразу уточнила:

— Я не работаю на Рудневых. Мои услуги оплачиваете вы. Если цена неудобна, обсудим объём заранее.

Я выписала стоимость консультации и попросила ограничиться тем, что действительно необходимо сейчас.

К вечеру пришёл Кирилл. Ворота открыли по старому списку. Это было первым правилом, которое мне предстояло изменить.

Он вошёл в кабинет и увидел счета.

— Вот. Я же говорил.

— Что говорил?

— Ты не потянешь.

Слова были неприятны именно потому, что я сама думала об этом весь день.

— Возможно.

Он ожидал возражения и остановился.

— Вер, у нас осталось что-то хорошее. Я могу помочь продать. Получишь деньги, устроишься нормально.

— Ты уже помог мне устроиться.

— Будешь каждый раз это вспоминать?

Я отложила карандаш.

— Пока прошло шесть дней, Кирилл.

Он сел напротив. В знакомом кресле, привычно откинувшись, будто за столом должна была сидеть его бабушка и спрашивать, поел ли он.

— Я не хотел, чтобы получилось так жестоко.

— А как должно было получиться?

— Не знаю. Я сам не знаю.

Впервые он сказал нечто, чему я могла поверить.

Несколько минут мы молчали. Он посмотрел на мой красный карандаш, на кружку, на мамин рисунок. Затем произнёс:

— Ты помнишь, как мы приезжали сюда в снегопад? Машину пришлось оставить у дороги.

Я помнила. Помнила, как он снял пальто и завернул в него пакет с пирожными, чтобы не намок. Как смеялся, провалившись в сугроб. Как бабушка отругала нас за то, что не позвонили.

— Помню.

— Неужели всё теперь плохое?

— Нет. Поэтому и больно.

Его лицо изменилось. Он протянул руку через стол, но я убрала свою.

— Я не могу сейчас делать тебе легче.

— Я не об этом.

— Тогда зачем ты приехал?

Он так и не ответил. Когда уходил, спросил, можно ли забрать лыжи из гаража. Я сказала, что Сергей выдаст всё его личное имущество, если он заранее договорится.

После его отъезда я позвонила охране и попросила убрать автоматический пропуск. Потом сидела над телефоном, чувствуя себя мелочной и злой.

Анна, которой я сообщила об этом при обсуждении доступа, ответила:

— Вы не обязаны принимать гостей без предупреждения.

Простая фраза. Мне понадобилось пять лет и целый чужой дом, чтобы услышать её применительно к себе.

Вечером я продолжила сверять опись коллекции. Тетрадь Елизаветы помогала: рядом с каждым названием стояли год, размер и место хранения. В самом конце обнаружилась запись: «И. С. — вернуть имя. Папка у Г. Б.».

Я сфотографировала страницу и увеличила буквы.

И. С.

Инна Соколова.

Рядом стояла дата — за восемь дней до смерти Елизаветы.

Я позвонила Андрею. Он ответил не сразу; на заднем плане кто-то говорил по-английски.

— Кто такая Г. Б.? — спросила я.

— Что случилось?

Я прочитала запись.

Он помолчал.

— Скорее всего, Галина Берестова. Она много лет работала с отцовской коллекцией.

— У вас есть её номер?

— Есть. Пришлю.

— Спасибо.

— Вера, прежде чем встречаться с ней, поговорите со мной.

Я посмотрела на рисунок, на девочку, которая ещё ничего не знала о будущей жизни своей матери.

— Почему?

Андрей задержался с ответом.

— Там может быть сложная история.

— Она уже сложная.

Он прислал номер через минуту. Я сохранила его и написала Галине Берестовой сама.

Глава 8. Галина Борисовна

Галина Берестова предложила встретиться в её галерее. Я настояла на доме.

— У меня здесь документы, — сказала я.

— Документы обычно помещаются в сумку, Вера.

Она произнесла моё имя так, словно мы были знакомы двадцать лет и я опять сделала что-то неудобное. Я посмотрела на записанный номер, уже жалея, что позвонила.

— Мне важно посмотреть вещи на месте.

— Хорошо. В четверг. В половине пятого.

До четверга оставался день. Я использовала его, чтобы разобрать тетрадь и часть каталога. Сергей Руднев начинал как архитектор, затем занялся живописью. На фотографиях он был красивым мужчиной с тяжёлыми веками, держал сигарету между двумя пальцами и почти всегда смотрел мимо объектива. Пейзажи позднего периода стоили дорого. Три находились в публичных коллекциях, остальные — у частных владельцев.

Мама могла работать с ним как помощница. В этом не было ничего невероятного. Художники иногда поручают другим людям подготовку холстов, технические задачи, отдельные этапы большой работы. Но запись «вернуть имя» плохо укладывалась в такое объяснение.

Галина приехала ровно в половине пятого. На ней было тёмное платье без украшений, кроме небольших часов. Она отдала Тамаре плащ и сразу направилась к лестнице.

— Мы в кабинете, — сказала я.

Она остановилась.

— Конечно.

На столе я разложила копии: мамину фотографию, рисунок, страницу тетради. Подлинники оставила наверху. Анна посоветовала мне пока ничего не передавать, даже знакомым семьи.

Галина посмотрела фотографии без удивления.

— Инна. Да, узнаю.

— Вы с ней работали?

— Некоторое время. Она помогала Сергею Павловичу.

— Чем именно?

— Разным. Техническая подготовка, оформление, этюды. Тогда многие художники брались за такую работу. Ваша мать была способной.

Я не любила это слово. В школе учителя говорили «способная» о ребёнке, которого не собирались хвалить всерьёз.

— Вы сказали «помогала», — произнесла я. — Хотела бы понять, что входит в это слово.

Галина сняла часы и положила рядом с папкой. На запястье осталась светлая полоска. Движение показалось мне слишком домашним: она устраивалась надолго и собиралась объяснить молодой женщине устройство мира.

— В больших мастерских не всё делает один человек.

— Мастерская Сергея была большой?

— Не по размеру. По задачам.

Она перечислила выставки, коллекционеров, поездки. Я слышала часть имён прежде, некоторые впервые. Из её рассказа получалось, что мама вошла в уже существующую систему и должна была быть благодарна за такую возможность.

— Она не была известным художником, — сказала Галина.

— Я знаю.

— Иногда молодому человеку трудно принять собственное место. Хочется сразу выставки, признания. Но надо работать.

— Она работала.

Галина посмотрела на меня, затем на рисунок.

— Вы сейчас воспринимаете это лично.

— Здесь нарисована я. Конечно, лично.

Она улыбнулась, будто я невольно подтвердила её опасения. Я отпила холодный чай. Злилась уже так сильно, что пришлось проследить, как ставлю чашку, чтобы не стукнуть о блюдце.

— Я не спрашиваю, была ли она известной, — сказала я. — Я спрашиваю, что она делала. Конкретно. Готовила холсты? Писала этюды? Заканчивала картины? Рисовала вместо Сергея?

Галина долго смотрела мне в глаза. Потом встала и подошла к книжному шкафу.

— Вот это, — сказала она, вынимая каталог. — Елизавета наверняка вам показывала.

На развороте был летний пейзаж, большая работа с несколькими фигурами. Я знала картину по репродукциям, самого полотна в доме не было.

— Инна делала предварительные этюды. Сергей выбирал, что использовать. Дальше шла совместная работа под его руководством.

— Почему имя только его?

— Потому что так было договорено.

Слова прозвучали слишком легко. Я поняла, что она произносила их много раз, каждый раз получая удобный конец разговора.

— С кем?

— С Инной.

Я посмотрела на летний пейзаж. В нижнем углу ребёнок тянул руку к женщине. Лицо было написано несколькими мазками, черт не разобрать. Но движение было знакомым: мама так рисовала меня, когда я просила разрешения уйти во двор.

— Она потом хотела изменить договорённость?

Галина закрыла каталог.

— Хотела. Но это не значит, что прежняя исчезает задним числом.

— Я об этом и не говорю.

Она вернула книгу, хотя мне хотелось ещё посмотреть. Я сама достала каталог снова и положила на стол. Это маленькое движение почему-то вызвало у неё раздражение.

— Вы будете разбирать всё подряд?

— Буду разбирать то, что принадлежит мне.

— Конечно. Только не делайте из этого расследование для публики.

Я ещё не думала о публике. Галина уже думала. Записала её фразу в блокнот, не пряча. Она заметила.

— Вы записываете наш разговор?

— Свои вопросы. Чтобы не забыть.

На самом деле записала не вопрос, а её страх. Пока не знала, обоснованный ли.

Галина снова села. Попросила воды. Я позвала Тамару и обнаружила, что голос звучит нормально, хотя внутри всё ещё дрожит от желания сказать ей что-нибудь обидное.

Когда принесли воду, она снова надела часы. Теперь уже не устраивалась надолго. Я подумала, что, возможно, наконец перестала выглядеть удобной слушательницей.

— А «вернуть имя» что означает?

Галина наклонилась над тетрадью.

— Елизавета в последние месяцы многое переосмысливала. Болезнь заставляет человека пересматривать прошлое.

— Она путала имена?

— Я этого не сказала.

— Тогда давайте обсуждать запись, а не болезнь.

Она посмотрела на меня чуть пристальнее.

— Инна имела непростой характер. Могла отказаться от договорённости, которую сама предложила. Требовала того, чего никто не обещал.

Внутри поднялась привычная детская злость: когда о маме говорят плохо, нужно возразить сразу. Я прижала ладони к коленям под столом.

— Что за договорённость?

— Профессиональная. Папку, о которой пишет Елизавета, мне нужно найти. Я не храню все материалы у себя на виду.

— Вы принесёте её?

— Посмотрю, что сохранилось.

— Назовите срок.

Она слегка улыбнулась.

— Вы всегда были такой настойчивой?

— Нет.

Я ответила слишком быстро. Улыбка исчезла.

Галина встала и прошла к зимнему пейзажу. Осталась у него на расстоянии вытянутой руки.

— Вам известно, что переоценка авторства влияет на стоимость коллекции? Если возникают сомнения, владельцы предпочитают воздерживаться от покупок. Страховые компании тоже задают вопросы. Дом дорогой в содержании. Лучше действовать осторожно.

— Вы уже знаете, что есть основания для переоценки?

— Я говорю в общем.

Но голос у неё изменился. Стал деловым, сухим. Она перечислила несколько работ, предложила провести профессиональную опись, назвала свою комиссию. Я записала, не соглашаясь.

— Андрей говорил вам о моём вопросе? — спросила я.

— Мы общаемся.

— Он попросил убедить меня продать?

— Андрей достаточно умён, чтобы не давать мне таких поручений.

В этой фразе был смысл, который мне не понравился.

Перед уходом она посмотрела на рисунок ещё раз.

— Можно сделать фотографию?

— Это копия. Заберите.

Я хотела увидеть её реакцию и увидела: короткое удивление, потом спокойное согласие. Галина убрала лист в папку.

Когда машина выехала, Тамара принесла остывший чай.

— Она всегда такая? — спросила я.

— Какая?

— Будто я случайно вошла в комнату, где ей давно принадлежит всё.

Тамара поставила чашку.

— Она много здесь сделала. И привыкла решать, что важно.

— Маму помните?

— Я пришла позже. Елизавета Павловна упоминала Инну раза два. Только не при всех.

— Что говорила?

Тамара задумалась.

— Когда вы впервые работали над её портретом, сказала: «Руки как у матери». Я спросила, знала ли она вашу маму. Она ответила: «Лучше бы знала».

Мне стало холодно. Елизавета восемь лет смотрела на меня и помнила другое лицо. Разговаривала со мной о работе, о Кирилле, о книгах. Почему ни разу не сказала прямо?