Измена. Предали двое

Анастасия Вежина

Измена. Предали двое

Глава 1

Цифра сорок семь тысяч шестьсот сорок рублей никак не желала сходиться с актом сверки за третий квартал.

Я моргнула, с силой потерла переносицу и снова уставилась в мерцающий экран ноутбука. В половине двенадцатого ночи ячейки таблицы «Эксель» начинали расплываться, приобретая очертания серых кирпичей, из которых я добровольно выстраивала свой персональный забор от внешнего мира.

Чай в кружке с отбитым краем давно остыл, покрывшись тонкой маслянистой пленкой. Спина между лопатками ныла привычной, въедливой тупой болью — той самой, которая появляется ровно через двенадцать часов сидения перед монитором. Восемь из них я честно отсидела в диагностическом центре, проверяя больничные листы, закупки расходников для томографа и фонд оплаты труда процедурных медсестер. Остальные четыре часа принадлежали трем моим вечерним клиентам: маленькой частной типографии, сети автомоек и поставщику одноразовой посуды.

В нашей семье это деликатно называлось «Марининой подработкой».

Слово «подработка» звучало легкомысленно, почти как вязание крючком по вечерам или разведение фиалок на подоконнике. Словно я занималась этим исключительно для души, чтобы не скучать, пока муж реализует масштабные замыслы. В реальности же эта «подработка» ежемесячно закрывала платеж по коммуналке за нашу трехкомнатную квартиру, гасила кредитную карту, с которой оплачивались внезапные семейные нужды, и отправляла регулярный перевод Кириллу в Петербург.

Кириллу было двадцать. Он учился на третьем курсе политеха, жил в общежитии, питался черт знает чем и искренне верил, что родители справляются без особого труда. Я очень старалась, чтобы он продолжал так верить. Студенчество бывает один раз в жизни, и вешать на взрослого сына груз родительской бытовой усталости мне казалось преступлением.

Из коридора донесся приглушенный смешок.

Игорь сидел в гостиной на диване, вытянув длинные ноги в дорогих домашних брюках. На коленях у него лежал новенький серебристый макбук, купленный два месяца назад взамен «морально устаревшего» рабочего ноутбука. Тот, прежний, вполне справлялся с текстами и презентациями, но, по словам мужа, выглядел нереспектабельно на встречах с потенциальными клиентами в кофейнях. На респектабельность тогда ушли две мои месячные подработки и половина его нерегулярного гонорара за SMM-стратегию для мебельного салона.

— Мариш, ты долго еще? — крикнул он, не поворачивая головы от экрана. Голос у Игоря был бархатный, глубокий, отлично поставленный. Тот самый голос, в который двадцать два года назад я влюбилась на университетском капустнике, наивно полагая, что за ним стоит такая же надежная, монолитная основательность. — Глаза же сломаешь. Бросай ты эти бумажки, ложись.

— Сейчас, — отозвалась я, разминая затекшую шею. — Еще минут десять. Надо закрыть выписку, пока банк не ушел на регламент.

«Бросай ты эти бумажки». Как будто эти бумажки были колодой пасьянса. Если бы я бросила их сегодня, послезавтра нам было бы нечем оплатить передержку машины на платной парковке, которую Игорь считал базовой потребностью свободного человека, и закрыть общий продуктовый чек из супермаркета.

Я никогда не попрекала его этим вслух. За двадцать один год брака между нами установилось негласное, вязкое перемирие: Игорь считался творческим лидером, стратегом и человеком с неограниченным потенциалом, чей доход просто «зависит от проектной специфики», а я была инфраструктурой. Водопроводом. Несущей стеной. Никто не благодарит несущую стену за то, что она стоит на месте, пока потолок не начинает падать на голову.

Игорь поднял ноутбук с колен, потянулся с хрустом в суставах и встал. В свои сорок четыре он выглядел превосходно: подтянутый, с аккуратной благородной сединой на висках, пахнущий хорошим цитрусовым парфюмом, флакон которого он выбрал себе на прошлый день рождения.

— Пойду в душ, — бросил он, проходя мимо меня на кухню с ноутбуком и пустой чашкой. Чашку он поставил в раковину, ноутбук — на стол. Он слегка коснулся ладонью моего плеча — машинальный, привычный за два десятилетия жест, в котором тепла было не больше, чем в нажатии кнопки выключателя. — Не засиживайся, ладно? А то опять утром будешь как тень ходить.

— Хорошо, — тихо ответила я.

Вода в ванной зашумела, заглушая звуки ночного двора за приоткрытой балконной дверью.

Я сверила последнюю строчку, нажала «Сохранить» и наконец закрыла тяжелую программу. На мгновение показалось, что тишина в пустой кухне звенит. В висках стучала кровь. Сорок два года — это прекрасный возраст, когда ты все еще полна энергии, но твой позвоночник после двенадцати часов сидения уже твердо намекает, что вечность имеет вполне конкретные физические пределы.

Я встала, ощущая, как ноют колени, и взяла свою кружку, чтобы сполоснуть ее перед сном.

Ноутбук Игоря так и лежал на кухонном столе, прямо возле электрического чайника. Муж ушел в душ, не забрав его.

Экран спал. Черное, матовое зеркало отражало тусклый желтый свет потолочного плафона и мое собственное усталое лицо — темные полукружья под серыми глазами, растрепавшиеся каштановые волосы, заколотые старым пластиковым крабом. Красавицей с обложки я себя в эту секунду точно не чувствовала, хотя объективно знала: фигура осталась прежней, на лице почти нет морщин, кроме тонких лучиков вокруг глаз, а овал лица держится без всяких косметологических ухищрений. Просто сегодня был четверг. А четверг на стыке отчетных периодов высасывал душу досуха.

Я потянулась к выключателю, собираясь погасить свет и наконец пойти спать.

В этот момент стол коротко, требовательно завибрировал.

Экран макбука проснулся сам, заливая кухню резким голубоватым свечением. Видимо, устройство среагировало на входящее уведомление или на случайное движение крышки. В правом верхнем углу плавно выплыла серая полупрозрачная плашка мессенджера.

Обычно я не смотрела на чужие экраны. За двадцать один год у нас не было привычки проверять телефоны друг друга, лазить по карманам или требовать отчеты о звонках. Мне всегда казалось, что это унизительно в первую очередь для того, кто проверяет. Семья держится на уважении к личному пространству — так я говорила Наташке, когда та после своего развода уверяла меня, что всех мужиков нужно держать на коротком поводке и контролировать каждый чек.

Но плашка всплыла прямо перед моими глазами. Крупный системный шрифт, идеально четкие буквы на фоне темных обоев рабочего стола:

«Спи, мой хороший. В пятницу смогу. Марина снова будет работать допоздна».

Мир вокруг меня не раскололся с грохотом. Не посыпалась штукатурка, не завыли сирены, не остановилось сердце. Напротив — мир вдруг стал неестественно, вакуумно тихим. Шумевшая в ванной вода словно ушла на глубину в несколько сотен метров.

Я замерла с кружкой в руке, не опуская ее на дно раковины.

«Спи, мой хороший. В пятницу смогу. Марина снова будет работать допоздна».

Три коротких предложения. Одиннадцать слов, если считать с предлогами. Бухгалтерский мозг сработал машинально, подсчитывая знаки, прежде чем до меня докатился ледяной, сокрушительный смысл.

Это было не признание в симпатии. Не случайный пьяный флирт в комментариях социальных сетей. Не спам.

Там было мое имя.

И в этом имени заключалась самая страшная, леденящая суть того, что я видела. Тот, кто писал, знал меня. Знал мой рабочий график. Знал, что завтра, в пятницу, в клинике будет сдача сводного реестра за девять месяцев, после которой я поеду на второй конец города в типографию забирать первичку, а потом сяду за квартальные отчеты до полуночи.

Игорю не просто обещали встречу. Мой изнурительный труд, мои бессонные ночи, моя больная спина и хроническое недосыпание были заранее учтены как идеальное прикрытие. Как удобный временной слот в чужом расписании. Пока Марина пашет допоздна, чтобы оплатить эту квартиру и этот стол, на котором стоит этот ноутбук, у них есть свободный вечер пятницы.

Кровь с шумом отхлынула от лица, оставляя ощущение липкого холода на щеках. Пальцы одеревенели.

Имени отправителя на плашке не было. Вместо контакта высвечивалась лишь короткая надпись «Личное» или скрытый псевдоним — уведомление настроили так, чтобы не показывать входящий номер на заблокированном экране. Через три секунды серая плашка дрогнула, медленно растворилась в воздухе, и экран снова погас, превратившись в глухой черный пластик.

Я судорожно поставила кружку на столешницу. Керамика звякнула о гранит с сухим, испуганным звуком.

Первым порывом — диким, физическим, поднимающимся откуда-то из самого низа живота, — было схватить со стола стеклянный графин и швырнуть его прямо в дверь ванной. Вломиться туда, сорвать шторку, потребовать немедленного ответа. Ткнуть его лицом в этот гладкий серебристый корпус. Закричать так, чтобы проснулись соседи сверху и снизу: «Кто это?! Кому ты это пишешь?! За чей счет ты устраиваешь свои пятницы?!»

Я сделала шаг к двери коридора. И тут же заставила себя встать на месте.

Стоп.

Вдох. Выдох.

Холодный воздух обжег пересохшее горло. Я оперлась ладонями о край раковины и уставилась на свои пальцы. Они мелко, противно дрожали.

Что я скажу, если войду туда прямо сейчас?

«Я видела уведомление на твоем ноутбуке»?

И что сделает Игорь?

Мне не нужно было обладать даром предвидения, чтобы покадрово, с точностью до секунды расписать следующий диалог. Я знала своего мужа двадцать один год. Я знала каждую интонацию этого бархатного, убаюкивающего голоса.

Он выйдет, обмотав бедра полотенцем. Увидит мое бледное, перекошенное лицо. На его лице появится смесь легкого раздражения и бесконечного, снисходительного сочувствия. Он вздохнет, покачает головой и скажет:

«Маришка, ты совсем с ума сошла от своих отчетов? Какое сообщение? Это рабочий чат по новому проекту. Мы запускаем рекламную кампанию для женского спа-клуба, копирайтер прислал варианты слоганов для вечерней рассылки. Какая “Марина”? Тебе послышалось. Или показалось. Ты спишь по четыре часа в сутки, у тебя уже галлюцинации начинаются. Ну посмотри на себя, ты же белая как полотно».

И он откроет ноутбук.

Только на ноутбуке уже ничего не будет. Или будет открыт черновик коммерческого предложения. А чат он сотрет ровно за две секунды одним движением большого пальца по трекпаду. И у меня не останется ничего. Ровным счетом ничего, кроме ощущения, что я истеричка, подозрительная климактерическая дура, которая от переутомления бросается на собственного мужа из-за строчки в мессенджере.

Скриншота у меня не было. Экран погас. Доступа к его паролю у меня не было — Игорь всегда ревностно оберегал свои рабочие учетные записи, аргументируя это «клиентской конфиденциальностью по договорам о неразглашении».

Я не смогу доказать ни единого слова, если он пойдет в глухую оборону. А он пойдет. Игорь был мастером дипломатии. Он умел продавать воздух корпоративным клиентам так, что те платили ему за пустоту, искренне веря в скорый успех. Продать уставшей жене версию о том, что ей померещилось на фоне бессонницы, для него не составит никакого труда.

Вода в трубах зашипела и смолкла. Раздался глухой стук дверцы душевой кабины.

У меня оставалось меньше двух минут.

Я медленно подошла к кухонному подоконнику, где лежала моя сумка. Пальцы почти не слушались, путаясь в кожаных складках замка. Я вытащила свой рабочий смартфон, разблокировала экран и открыла приложение заметок.

Руки тряслись так сильно, что я трижды промахивалась мимо нужных букв. Сердце колотилось где-то в горле, сухое и горячее.

Буква за буквой. Знак за знаком. Слово в слово. С точками и запятыми, в точности так, как это высветилось на его экране минуту назад:

«Спи, мой хороший. В пятницу смогу. Марина снова будет работать допоздна».

Дата: 1 октября. Время фиксации: 23:42.

Я нажала «Готово». Экран смартфона погас, сохранив эту строчку в облаке.

Теперь она существовала не только в моей воспаленной, уставшей памяти. Она была зафиксирована. Ее нельзя было стереть движением пальца или списать на усталость сетчатки после работы с таблицами. Это был факт. Первый материальный след в моей новой, еще не осознанной до конца реальности.

Дверь ванной комнаты со скрипом отворилась.

В коридор вывалилось облако теплого пара, пахнущего кедром и дорогим мылом. Игорь вышел в коридор, вытирая мокрые волосы серым вафельным полотенцем. На нем были чистые хлопковые шорты, торс был расслаблен, на губах блуждала легкая, полусонная улыбка сытого, довольного жизнью мужчины.

— Ты все еще на ногах? — спросил он, щурясь от кухонного света. Он подошел к столу, привычно коснулся корпуса макбука, но забирать его не стал. — Мариш, ну это уже не смешно. Полночь на дворе. Пошли спать. Завтра же поднимешься ни свет ни заря.

Я стояла спиной к окну, стараясь держаться так, чтобы свет плафона падал мне на макушку, а не прямо в лицо. Пальцы были спрятаны в карманах домашнего кардигана — я сжала их в кулаки так сильно, что короткие ногти больно впились в ладони. Физическая боль помогала не закричать.

— Иди, — мой голос прозвучал на удивление ровно. Чуть глуше обычного, сухо, но без предательской дрожи. — Я сейчас приду. Только чайник выключу и зубы почищу.

Игорь подошел ближе, наклонился и поцеловал меня в висок. Его губы были теплыми и влажными. От него пахло свежестью и домом. Тот самый родной, уютный запах, который сопровождал меня больше половины моей сознательной жизни. Запах человека, с которым мы делили съемную однушку на окраине в начале нулевых, считали копейки до стипендии, радовались первой подержанной «девятке», плакали от счастья в роддоме, когда родился Кирилл.

Меня едва заметно качнуло назад. К горлу подкатила волна тяжелой, удушливой тошноты.

— Давай, не задерживайся, — ласково сказал он, потрепал меня по плечу и пошел в спальню, напевая под нос какой-то незатейливый мотив из радиоэфира.

Я осталась одна на темнеющей кухне.

Щелкнул выключатель. Квартира погрузилась в полумрак.

В спальне Игорь уже залез под одеяло. Скрипнули пружины нашего широкого матраса. Через две минуты послышалось его ровное, глубокое дыхание. Он всегда засыпал мгновенно — чистая совесть человека, уверенного, что мир вокруг него вращается исключительно по правильным законам и под надежным женским присмотром.

Я легла на свою половину кровати, стараясь не шевелиться, чтобы матрас не качнулся. Отодвинулась к самому краю, почти к тумбочке, чувствуя спиной ледяную пустоту простыни.

Сон не шел. Глаза горели, в голове с монотонным скрежетом вращались одни и те же мысли.

«Спи, мой хороший. В пятницу смогу».

Кто она?

Клиентка? Какая-нибудь молодая владелица модного шоурума, которой он настраивал таргет за наш общий счет? Новая знакомая из креативного коворкинга, где он так любил пить фильтр-кофе за триста рублей чашка? Или кто-то из старого круга общения, кто знает меня лично?

«Марина снова будет работать допоздна».

Она знала меня по имени. Она знала, как устроена моя жизнь. Ей не нужно было объяснять, почему в пятницу мужчину не будут искать дома. Мое имя в их переписке было не опасностью, а гарантией. Инструментом безопасности.

Слезы так и не пришли. Внутри было слишком пусто и сухо для слез. Женщины в мелодрамах рыдают в подушку, рвут фотографии и бьют посуду. В сорок два года, когда за плечами двадцать один год совместной жизни, выплата ипотеки и взрослый сын, первая реакция на предательство выглядит совсем иначе. Это не истерика. Это оцепенение капитана корабля, который внезапно обнаружил, что пробоина в трюме была сделана не рифом, а собственным старпомом, причем еще несколько месяцев назад.

В тумбочке лежал телефон. В заметках горела сохраненная строчка.

Устраивать ночной допрос на пустом месте я не стану. Я не доставлю ему удовольствия выставить меня сумасшедшей и спрятать концы в воду. Разговор будет утром. При дневном свете. Когда он не сможет сказать, что в темноте мне что-то привиделось.

Часы на стене в коридоре размеренно отщелкивали секунды. До будильника оставалось всего несколько часов.

Глава 2

Будильник зазвонил в шесть тридцать, хотя я не спала ни секунды.

Звук стандартной мелодии телефона резанул по вискам так, будто кто-то провел сухим наждаком по обнаженным нервам. Глаза жгло от сухости, веки словно натерли песком. Я выключила звук первым же движением, еще до того, как экран успел загореться в полную силу, и несколько минут просто лежала, глядя на выбеленный потолок.

Рядом ровно дышал муж. Игорь спал на животе, подмяв под щеку край тяжелой перьевой подушки, с лицом безмятежным и гладким, какое бывает у людей с безупречной кредитной историей и чистой совестью. Ни тени тревоги, ни вздрагивающих ресниц. Человек, которому нечего скрывать и нечего бояться.

Я осторожно, чтобы не качнуть матрас, сползла с кровати.

Холодный ламинат обжег босые ступни. На автомате, заученным за двадцать лет маршрутом, я накинула плотный махровый халат, умылась ледяной водой и ушла на кухню.

Кофеварка заурчала, наполняя воздух терпким запахом темной обжарки. Я смотрела, как черная струйка тонко стекает в кружку, и чувствовала себя канатоходцем, который посреди ночи обнаружил, что канат над пропастью на самом деле сгнил еще пару месяцев назад, но идти вперед все равно необходимо. Потому что в восемь сорок мне нужно быть на улице Мечникова, в диагностическом центре. Потому что Светлана Петровна ждет сведенный реестр по закупкам контрастного вещества, а курьер из типографии должен привезти счета-фактуры.

Жизнь не останавливается от того, что в ней появляется ложь. Быт обладает чудовищной, безжалостной инерцией: посуда требует мытья, кофе варится, отчеты ждут подписей.

Сзади скрипнула половица.

Игорь вошел на кухню бесшумно, потягиваясь и зевая на ходу. На нем были свежие серые тренировочные штаны и выглаженная футболка. Он выглядел отдохнувшим, посвежевшим, бодрым — сорок четыре года ухоженного мужчины, который каждое утро начинает со стакана теплой воды с лимоном и искренне считает, что залог молодости заключается в правильном позитивном настрое.

— Доброе утро, солнце, — протянул он своим глубоким, бархатным голосом, подходя сзади и пытаясь обнять меня за талию.

Я машинально сделала шаг в сторону, к столешнице, делая вид, что достаю сахарницу. Его руки соскользнули по махровой ткани халата, но он даже не обратил на это внимания. Привык, что по утрам перед сдачей отчетов я бываю немного дерганой и рассеянной.

— Нальешь мне тоже? — он кивнул на рожковую кофеварку, садясь на высокий барный стул у окна. — У меня сегодня в десять зум с регионалами по мебельному проекту. Надо мозги включить.

Он коснулся клавиатуры макбука, стоявшего на том же месте, где остался вчера ночью. Экран загорелся.

Сердце внутри меня ударило тяжело, глухо, словно о ребра треснул деревянный брусок.

Я поставила перед ним горячую кружку. Фарфор сухо звякнул о гранит столешницы. Я не стала садиться напротив. Я осталась стоять, скрестив руки на груди и глядя ему прямо в переносицу.

— Игорь.

Он поднял глаза от клавиатуры, пальцы замерли над гладкими серыми клавишами.

— Да, Мариш?

— Что за сообщение пришло тебе вчера на ноутбук около полуночи?

Кухня на мгновение замерла. За окном просигналил мусоровоз, во дворе хлопнула дверь подъезда, а между нами повисла плотная, звенящая пауза.

Я внимательно следила за его лицом. Я двадцать один год прожила с этим человеком, я знала каждую складку на его лбу, знала, как он морщит нос, когда врет гаишникам о превышении скорости, и как дергается уголок его рта, когда ему не хватает аргументов в споре.

Но лицо Игоря не дрогнуло.

На нем не появилось ни паники, ни вины, ни растерянности. Вместо этого в его глазах медленно всплыло мягкое, снисходительное, почти отеческое недоумение. Тот самый взгляд, которым взрослый смотрит на капризного ребенка, испугавшегося тени от торшера на стене.

— Сообщение? — переспросил он, медленно улыбнувшись краем губ. — Вчера ночью? Мариш, ты о чем вообще?

— «Спи, мой хороший. В пятницу смогу. Марина снова будет работать допоздна», — продиктовала я каждое слово.

Я говорила ровно, без крика, разделяя фразы отчетливыми паузами. Голос звучал сухо, почти канцелярски. Так я обычно зачитывала нестыковки в первичной документации перед аудитом.

Игорь пару секунд смотрел на меня, не моргая. Затем откинулся на спинку стула и тихо, искренне рассмеялся.

Это был легкий, абсолютно натуральный смех человека, столкнувшегося с забавным бытовым курьезом. Не нервный, не фальшивый.

— Господи, Мариш... — он покачал головой, провел ладонью по лицу и снова посмотрел на меня с бесконечной жалостью. — Ты это серьезно сейчас? Ты всю ночь из-за этого на краю кровати тряслась?

— Я жду ответа, Игорь. Кому это было адресовано? И почему там мое имя?

— Никому, родная моя. Никому, — он вздохнул, развернул ноутбук ко мне экраном и постучал пальцем по трекпаду. — Иди сюда. Подойди, посмотри сама, Шерлок Холмс.

Я подошла. Внутри все сжалось в ледяной тугой комок.

На экране было открыто окно рабочего корпоративного мессенджера. Группа с названием «Контент-план: Продвижение SPA». В ней было три участника: Игорь, какой-то профиль с логотипом графической студии и аккаунт без фотографии с подписью «Редактор/Тексты».

В окне переписки ровными блоками шли варианты рекламных текстов для вечерней рассылки по клиентской базе велнес-центра. Короткие подводки для сторис, слоганы, варианты заголовков для пуш-уведомлений.

И прямо посередине красовался черновой набросок таргетированной рекламы:

«Вариант 3 для аудитории "Уставшие мужчины / карьера": "Спи, мой хороший. В пятницу мы позаботимся о тебе. Пока все остальные работают допоздна — подари себе вечер восстановления"».

Рядом, строчкой ниже, шел короткий рабочий комментарий:

«Игорь, если Марина из фокус-группы подтвердит график загрузки в конце недели, запускаем этот пул на тест в пятницу».

Я смотрела на этот текст. Буквы были четкими. Серый фон, синие плашки, аватарки.

Картинка складывалась идеально. Гладко. Безупречно логично. Муж-маркетолог, креативная группа, тестирование гипотез для рекламы женского отдыха, фокус-группа, в которую якобы включили данные о моем типичном графике бухгалтера в отчетный период.

Любая женщина на моем месте в эту секунду выдохнула бы. Покраснела бы до корней волос, почувствовала бы себя дурой, истеричкой, ревнивой параноичкой, на пустом месте оскорбившей любимого мужа.

— Ну? — мягко, почти шепотом спросил Игорь. Он взял мою холодную ладонь в свои теплые, сухие руки, аккуратно сжал пальцы. — Увидела? Маришка, ты себя до ручки довела. Я же говорил тебе вчера: бросай ты эти бумажки, ложись спать. У тебя от бессонницы и этого адского сидения за компьютером уже восприятие плывет. Ты прочитала рабочий черновик через плечо, выдернула из контекста два слова, сложила в голове драму и накрутила себя до предынфарктного состояния. Ну посмотри на себя в зеркало. Ты же серая вся.

Его голос окутывал, убаюкивал, бережно снимал напряжение, как горячая ванна. В нем была такая знакомая, безопасная домашняя правда. Двадцать один год мы жили так: если что-то шло не так, Игорь находил слова, объяснял, сглаживал углы, раскладывал по полочкам.

«Ты просто устала. Тебе показалось. Ты преувеличиваешь».

Я смотрела на его красивое, спокойное лицо. На добрые серые глаза, смотревшие на меня с неподдельной заботой. И на секунду мне действительно захотелось поверить. Захотелось уткнуться носом в его плечо, расплакаться от накопившегося за месяц дикого, нечеловеческого переутомления и сказать: «Прости меня, Игорь. Я дура. Я просто очень устала».

Это было бы так просто. Так удобно. Мир снова стал бы понятным, надежным и безопасным.

Я опустила глаза обратно на экран ноутбука.

И бухгалтер внутри меня — въедливый, дотошный специалист, привыкший сверять не только суммы, но и время проведения транзакций в банковских выписках, — зацепился за одну крошечную, незаметную деталь.

Под сообщением с черновиком рекламы стояла временная метка отправки:

Сегодня, 06:14.

А под комментарием про фокус-группу:

Сегодня, 06:18.

Сам чат, судя по служебной строчке над сообщениями, был создан сорок минут назад.

В шесть часов двенадцать минут утра.

Пока я лежала в спальне без сна, глядя в побеленный потолок и слушая его ровное дыхание, Игорь не спал. Вернее, он проснулся раньше меня, тихо взял в руки телефон, набрал кому-то сообщение или создал группу с фейковых аккаунтов, быстро набросал нужный текст, идеально подогнав слова под то, что я могла увидеть ночью, и снова закрыл глаза.