Печать для опального инквизитора

— Избирательностью? — переспросила я. — В чем она? Они из абсолютно разных сословий. От податного клерка до племянницы государя.

Рейнар медленно выпрямился.

— Вы смотрите на людей, мастер Морвей. Вы Размыкатель — вы видите пациента, его плоть, его боль и риск остановки дыхания. Для вас они — страдающие души, требующие немедленного снятия цены. Но тот, кто держит в руках матрицы, не видит в них людей. Он видит механизмы.

Он подошел к массивному дубовому столу в центре галереи, на котором Сера аккуратно разложила личные вещи пострадавших, изъятые при первичном осмотре: связки ключей, гербовые печатки, серебряные жетоны присутственных мест.

— Покажите мне их служебные знаки, — сказал он.

Я подошла к столу, чувствуя, как при каждом шаге в левом плече отзывается тяжелый груз королевского корня. Здоровая рука сама потянулась к россыпи металла на вощеном сукне.

Государственная система Лаэрна строилась на жесткой иерархии полномочий. Каждый служащий, допущенный к ключевым узлам управления, носил законную служебную печать — тонкую гравировку на коже предплечья, привязанную к медному жетону ведомства. Без этого жетона зачарованные замки архивов не открывались, ворота крепости оставались наглухо запертыми, а налоговые книги считались недействительными.

Я сдвинула жетоны в ряд.

— Берэн Арло. Казначейский контроль.

— Элен Вар. Судебная канцелярия, право регистрации указов.

— Капитан стражи западного обвода. Допуск к механизмам внешних решеток.

— Смотритель телеграфа. Допуск к сигнальным кабелям между башнями.

— Механик заслонок. Допуск к гидродинамическим контурам нижнего города.

— Первый чиновник — Терен Фол, — добавила я, глядя на ровный строй медных пластинок. — Архивы Главного казначейства.

Рейнар молчал несколько секунд. Его длинные пальцы с разбитыми суставами медленно коснулись края дубовой столешницы.

— Шесть, — негромко произнес он. — Ворота. Архив. Казна. Суд. Городские контуры. Связь.

Воздух в подвале словно стал на градус холоднее.

Я медленно подняла глаза на Восса. Догадка, холодная и острая, как серебряный ланцет, прошила сознание.

— Это не имена, — выдохнула я. — Это классы.

— Семь классов государственной власти Лаэрна, — кивнул Рейнар. В его голосе не было торжества — лишь глухая, тяжелая горечь человека, чье худшее предположение подтвердилось с математической точностью. — Шесть ведомственных классов полномочий. И седьмой — венчающий. Королевский. Тот, который вы сняли с леди Лиоры сегодня утром.

Илва оторвалась от колонны, ее сапоги тяжело простучали по каменным плитам.

— Вы хотите сказать, что нападавший выбирал не конкретных людей, а их должности?

— Не должности, капитан, — Рейнар повернулся к ней, и его полинялый взгляд стал жестким. — Их проводящие контуры. Законные печати каждого ведомства имеют разную частоту отклика, разную плотность линий и разный уровень доступа к Коронной матрице. Чтобы замкнуть седьмой слой на всё королевство разом, нельзя действовать наугад. Нужно откалибровать матрицу под каждый класс в отдельности.

— Калибровка, — повторила я, глядя на неподвижные фигуры на медных столах.

Мне стало физически дурно. Люди, лежавшие в полумраке галереи, не были случайными жертвами нападения. Их использовали как живые испытательные стенды. Тот, кто накладывал знаки, проверял, как седьмой слой ложится на чиновника казны, как он держится на теле судебного регистратора, сколько времени требуется, чтобы парализовать стража ворот.

Их мучения, их задыхающиеся глотки, их ужас — всё это было просто проверкой допусков перед главным ударом.

— Мастер Морвей! — раздался с верхних ступеней галереи резкий, властный голос.

Мы синхронно обернулись.

По каменной лестнице спускалась глава Палаты Марта Эйр.

Ей было под шестьдесят — сухопарая, с безупречно прямой спиной, в темно-зеленой мантии старшего смотрителя с глухим серебряным воротником. Седые волосы были уложены в строгий тугой узел на затылке. Ее цепкий, строгий взгляд мгновенно охватил медные столы, застывших пациентов, меня с прижатой к животу левой рукой и Рейнара, стоявшего у рабочего стола.

— Марта, — я сделала шаг навстречу.

— Молчи, Аделина, — оборвала она меня негромко, но с той непререкаемой силой, перед которой отступали даже королевские судьи.

Она подошла ко мне вплотную, взяла мою левую руку за запястье и резко потянула рукав жакета вверх.

Под тонким полотном рубашки отчетливо проступал багровый, воспаленный валик кожи. Седьмой узел Лиоры спал, но его очертания лежали в тканях глубоко и черно, стягивая сухожилия предплечья.

Марта сжала мои пальцы. Мизинец и безымянный отозвались слабой, неловкой судорогой.

— Ты с ума сошла, — в ее голосе звенел не гнев, а ледяное, яростное отчаяние наставника. — Ты приняла королевский контур на себя. Без консилиума. Без заземляющей ванны. В одиночку.

— Не в одиночку, — тихо сказала я, кивнув на Рейнара.

Марта медленно повернула голову к Воссу. Ее глаза сузились, превратившись в две колючие щели.

— Заключенный Восс, — произнесла она с нескрываемым презрением. — Десять лет назад я требовала от королевского суда выжечь ваши пальцы до кости, чтобы вы никогда больше не смогли взять в руки проводящий стило. И я вижу, что была права. Вы снова здесь. И вокруг вас снова гибнут люди.

Рейнар не опустил глаз. Он выдержал ее взгляд спокойно, без вызова, но и без тени раскаяния.

— Мастер Эйр. Ваши мастера отлично обучены накладывать соляные повязки. Но если вы не дадите нам работать, через десять дней вы будете накладывать погребальные саваны на три сотни чиновников разом.

— Не смейте учить меня долгу в стенах моей Палаты! — отчеканила Марта. Она снова повернулась ко мне: — Аделина, я запрещаю тебе дальнейшие переносы. Слушай меня внимательно: я отдаю официальный приказ главы ведомства. Все шестеро останутся под поддерживающим заземлением. Мы будем поить их питательными растворами через зонды и ждать прибытия мастеров из южных провинций. Ты не прикоснешься ни к одному из этих контуров.

— Марта, у них нет времени ждать южных мастеров! — я повысила голос, забыв об усталости. — Мышечный спазм шеи нарастает с каждым часом. Через двое суток у Берэна Арло начнется необратимый отек гортани. Через трое — у Элен Вар откажут почки от застоя проводимости! Мы не можем держать их на меди вечно!

— А ты не можешь держать в своем теле больше одного сложного контура! — прикрикнула Марта, и ее маска невозмутимости дала трещину. Она схватила меня за плечи, заглядывая прямо в глаза: — Ты забыла, сколько переносов перенесло твое сердце? Ты забыла, почему пьешь сердечные капли по ночам? Ты хочешь лечь на седьмой стол рядом с ними?!

В галерее повисла мертвая, оглушающая тишина.

Сера у дальнего стола замерла с полотенцем в руках. Илва нахмурилась, переводя тяжелый взгляд с меня на Марту. Даже Рейнар едва заметно шевельнулся — его глаза на мгновение метнулись к моей груди, туда, где под сукном жакета тяжело и неровно билось мое уставшее сердце.

Я медленно высвободила плечи из пальцев наставницы.

— Я помню каждую свою рану, Марта, — тихо, но раздельно произнесла я. — И я не собираюсь переносить все шесть печатей на себя сегодня ночью. Это убьет меня, я знаю. Мы будем снимать их по одной, с паузами на разбор и стабилизацию. Но если мы не поймем систему сейчас, нам некого будет спасать к дню Единой присяги.

Марта тяжело выдохнула. Ее плечи чуть опустились, выдавая безмерную, глубокую усталость пожилой женщины, на чьих плечах держалась безопасность столицы.

— Какая система, Аделина? Что вы нашли?

Я указала на медные жетоны на столе.

— Семь классов. Ворота, казна, суд, контуры, связь, корона. Шесть калибровок уже проведены. Нападавший закрыл почти всю структуру управления городом.

Рейнар сделал шаг ближе, его голос звучал ровно и деловито, возвращая разговор в профессиональное русло:

— Не хватает одного класса, мастер Эйр. Центрального архива.

Марта замерла, ее брови сошлись к переносице:

— Архива?

— В списке Фола были только налоговые ведомости казначейства, — пояснил Рейнар. — Это вторичный уровень. Но кто-то должен был дать доступ к личным матрицам всех служащих города. Для этого нужен старший архивариус Коронного хранилища. Человек, хранящий дубликаты печатей всех трехсот двенадцати чиновников.

— Леран Ков, — вырвалось у меня.

Илва шагнула к нам, ее рука сжалась на эфесе так, что кожа перчатки заскрипела:

— Старший архивариус Ков не явился на службу сегодня в полдень. Его помощник подал рапорт о невыходе, но мы списали это на простудную лихорадку.

— Это не лихорадка, — холодно произнес Рейнар. — Если Ков был седьмым… точнее, вторым по значимости образцом после короны, его не просто калибровали. С него сняли полную копию реестра.

В этот момент тяжелая дубовая дверь в конце галереи со стуком распахнулась.

На пороге стоял молодой гвардеец из роты Илвы — запыхавшийся, в забрызганном грязью дорожном плаще, с мокрым капюшоном, откинутым на плечи.

— Капитан! — выкрикнул он, тяжело переводя дыхание.

Илва мгновенно развернулась:

— Докладывай!

Гвардеец сделал три быстрых шага вниз по ступеням и протянул сложенный вчетверо лист серой упаковочной бумаги, перепачканный бурыми пятнами:

— Патруль третьей сотни проверил квартиру старшего архивариуса Кова в Колокольном квартале. Дверь была заперта изнутри на ночной засов. Пришлось выбивать бревном.

Мое сердце сжалось в знакомом тревожном спазме:

— Он мертв?

— Жив, мастер, — боец сглотнул, и в его глазах мелькнул неподдельный страх. — Но он… он сидит за письменным столом. Абсолютно голый по пояс. В руке зажато сухое перо без чернил. Он не отзывается на голос, не встает и не закрывает глаза.

Гвардеец перевел дух и добавил тише, почти шепотом:

— А на столе перед ним нацарапана записка. Не чернилами — ногтем по дереву. Мы едва смогли разобрать слова.

Илва вырвала лист из его пальцев, пробежала глазами короткие косые строки и медленно подняла голову. Ее лицо казалось высеченным из серого гранита.

— Что там, капитан? — потребовала Марта.

Илва посмотрела на меня, затем на Восса:

— «Мне велели сидеть и молчать. Если я издам хоть звук до заката — контур разорвет мне грудь».

Капитан скомкала бумагу в кулаке:

— Он заперт двойным приказом. Моторный паралич плюс запрет на звук. И возле его дома патрульные заметили двоих в темных плащах с капюшонами. Они кружили по переулку, словно ждали, пока дом опустеет.

Рейнар медленно поднял глаза к темным сводам потолка.

— Они не ждут, пока дом опустеет, капитан, — глухо произнес он. — Калибровка архива завершена. Они идут зачищать свидетеля.

Я не стала слушать дальше. Повернулась к столу, схватила здоровой правой рукой дорожный саквояж с серебряными щупами и плотно захлопнула латунные замки.

— Сера, — бросила я ученице, на ходу натягивая плащ на ноющую левую руку. — Раствор номер два, медные клеммы и двойной жгут заземления. Мы выезжаем в Колокольный квартал прямо сейчас.

Глава 6

Дом старшего архивариуса стоял в глубине тупика Семи Колоколов — там, где кривые двухэтажные постройки из серого песчаника жались к древней крепостной стене, словно ища у нее тепла.

Морось сменилась промозглым, липким туманом. Он полз по сточным канавам, оседал на медных бляхах конской упряжи и глушил любые звуки. В карете мы ехали молча. Напротив меня сидел Восс; его колени почти упирались в мои, но он умудрялся держаться так, чтобы ткань его грубых шерстяных штанов ни разу не задела подол моего плаща. В темноте экипажа я видела лишь резкий силуэт его профиля: прямой нос с едва заметной горбинкой, впалые щеки и неподвижный, тяжелый взгляд, устремленный в щель занавески. При каждом толчке на выбоинах его правая рука невольно сжималась в кулак, выдавая чудовищное внутреннее напряжение человека, которого после десяти лет неподвижного склепа вышвырнули в грохочущий ночной город.

Моя левая рука под плотной повязкой ныла ровным, чугунным жаром. Королевский корень, снятый с Лиоры, спал в глубине моих предплечных фасций, но стоило мне шевельнуть пальцами, как под ключицей отдавало тупой, предупреждающей болью. Я уже несла одну государственную печать высшей емкости. Брать вторую при живом королевском узле было чистым безумием, граничащим с нарушением профессиональной присяги.

Но у дверей дома Кова нас уже ждал патрульный.

Дверь на втором этаже была высажена: щепа от массивного дубового бруса свисала с петель, а в узком коридоре пахло пролитой лампадной гарью, сыростью и кислым человеческим страхом.

— Внутрь иду я, мастер Морвей и заключенный, — тихо, но жестко приказала Илва двум гвардейцам у входа. — Вы двое остаетесь на верхней площадке. Арбалеты к бедру. Если в переулке шевельнется хоть тень — свисток и огонь на поражение.

Комната архивариуса напоминала бумажный склеп. Высокие, до самого потолка стеллажи прогибались под тяжестью пергаментных рулонов, картонных папок и завязанных тесьмой связок казенных формуляров. На полу валялись оброненные листы, но на столе царил образцовый, леденящий душу порядок.

Леран Ков сидел на жестком стуле с высокой спинкой прямо под жестяным абажуром керосиновой лампы.

Он был совершенно наг по пояс. Худое, бледное тело пятидесятилетнего книжника казалось вылепленным из серого воска. Его впалая грудь едва вздымалась — дыхание было настолько крошечным, экономным, что тонкие ребра почти не двигались. В судорожно сжатых пальцах правой руки он держал гусиное перо с расщепленным, сухим кончиком без чернил.

Перед ним на темной дубовой доске стола белели свежие, содранные до мясной сукровицы царапины.

Я подошла сбоку, стараясь не делать резких движений. Ногти на его левой руке были сорваны почти до мяса. Ими он и царапал дерево, миллиметр за миллиметром, пока пальцы не отказали окончательно:

«Мне велели сидеть и молчать. Если я издам хоть звук до заката — контур разорвет мне грудь».

Глаза архивариуса были открыты. Они блестели в желтом свете лампы той же водянистой, животной мукой, которую я видела у Фола и Лиоры. Но здесь паралич был совершеннее. Мышцы его нижней челюсти свело с такой чудовищной силой, что зубы стучали мелкой, непрекращающейся дробью, а из уголка губ на впалую ключицу стекала тонкая струйка слюны.

— Господин Ков, — негромко позвала я, опускаясь рядом на колено и доставая из саквояжа серебряный диагностический щуп. — Я Аделина Морвей из Палаты Размыкателей. С вами капитан королевской гвардии. Мы пришли снять знак.

Зрачки архивариуса метнулись ко мне, в них вспыхнула дикая, отчаянная надежда. Но связки не издали ни звука — его горло было перехвачено глухим спазмом.

Я заглянула ему за левое плечо.

Чернила на его ключице были свежими, с характерным глянцевым отливом, какой дает только концентрированная соляная вытяжка. Но структура…

— Двойной замок, — раздался за моей спиной хриплый голос Восса.

Рейнар стоял в шаге позади меня, заложив руки за спину. Он не смотрел на лицо человека — его глаза сканировали линии на бледной коже с пугающей, анатомической холодностью.

— Моторный паралич внешних пяти дуг, — произнес он, не приближаясь. — А шестая линия пущена петлей вокруг щитовидного хряща и голосовых связок. Если амплитуда гортани превысит шепот — петля затянется внутрь, на сонную артерию. Тот, кто накладывал этот контур, улучшил схему. Он учел ошибку с Фолом.

— Вы можете его стабилизировать? — спросила я, осторожно касаясь кончиком щупа наружного контура. Металл отозвался короткой, ледяной вибрацией.

— Я могу держать голосовую петлю, — ответил Рейнар. Его полинялые серые глаза встретились с моими. — Но моторный узел вам придется снимать целиком. И делать это нужно прямо сейчас.

Я взглянула на свою левую руку. Под сукном жакета королевский узел Лиоры уже ворочался, словно почуяв близость родственного плетения. Взять второй контур… Марта в Палате сняла бы с меня звание мастера за одну только мысль об этом. Два активных узла такого ранга создадут внутри моих собственных каналов перекрестную тягу. Если ритм сорвется, меня разорвет встречной волной.

— Мастер, — негромко позвала Илва от двери. Ее рука лежала на рукояти сабли, плечи были напряжены. — Внизу скрипнула калитка.

В комнате мгновенно стало холодно.

— Сколько их? — не оборачиваясь, спросила я.

— Двое, — тихо ответила капитан. — Шли по стене, со стороны тупика. Мои люди на улице молчат. Значит, их сняли без шума или обошли по карнизу.

Восс медленно повернул голову к распахнутой двери. Черты его лица заострились, превратившись в хищную, застывшую маску.

— Они пришли не проверять его состояние, — глухо сказал он. — Они пришли зачистить образец. Если архивный класс калиброван, живой свидетель Северину больше не нужен.

— У нас нет времени на деликатный разбор, — я резким движением сдернула льняную повязку со своего левого предплечья.

Кожа там всё еще была багровой, а под ней темнел тяжелый, выпуклый королевский узел, похожий на спящую змею.

— Восс, — твердо сказала я, глядя ему в глаза. — Становитесь слева. Медная шина под ноги Кову. Вы держите голосовую петлю и заземление. Я забираю моторный блок на себя.

— Аделина, — в его голосе впервые прозвучало предупреждение, почти приказ. — Ваше сердце не удержит две встречные дуги. Королевский корень войдет в резонанс с архивным узлом. Вы получите фибрилляцию через сорок секунд.

— Либо я получу фибрилляцию, либо через сорок секунд этот человек захлебнется собственной кровью, когда они войдут в дверь! — отрезала я. — Медь на пол. Живо!

Он не стал спорить. В экстремальной ситуации этот человек превращался в безупречный инструмент: никаких лишних слов, никаких сомнений. Он сбросил тяжелую медную пластину на паркет, ногой подбил ее под босые ступни задыхающегося архивариуса и встал над ним, расставив ноги для устойчивости.

— Разрешение на контакт, мастер? — его ладони замерли в вершке от плеч Кова.

— Да, — бросила я. — Удержание только голосового контура. К моему телу не прикасаться без прямого сигнала.

— Принято.

Его пальцы легли на ключицу Кова — легко, едва касаясь воспаленной кожи. В ту же секунду я прижала раскрытую ладонь своей левой руки прямо к темной паутине моторного узла на шее архивариуса.

Возвратный удар был чудовищным.

Это не было похоже на плавный переток утреннего чиновника. Королевский корень под моей кожей мгновенно вспыхнул ядовитым, ледяным пламенем. Он узнал соседа. Две разные матрицы — высшая династическая и прикладная архивная — сцепились прямо в моих тканях, словно два бойцовых пса.

Воздух выбило из моих легких. Перед глазами полыхнуло белым.

В груди что-то оборвалось — резкий, скручивающий спазм полоснул по сердцу, выбивая ритм. Тук… провал… судорожный, панический толчок… пустота. Левую руку свело такой дикой судорогой, что пальцы вывернуло в обратную сторону, а сухожилия на запястье натянулись до хруста.

«Дыши… дыши, черт тебя дери…» — приказала я себе, стискивая зубы так, что во рту появился солоноватый привкус крови.

Линии на шее Лерана Кова посерели. Чернота потекла по моим пальцам, вгрызаясь во вторую вену, свиваясь во второй тугой жгут рядом с первым. Архивариус судорожно выдохнул — его челюсти разомкнулись, из горла вырвался хриплый, болезненный стон.

И в этот момент с лестничной площадки донесся глухой, влажный звук удара.

Тело одного из наших гвардейцев тяжело рухнуло на деревянные ступени. Раздался свист арбалетного болта, впившегося в косяк, и следом — звон выбитого оконного стекла.

— Назад! — рявкнула Илва, вскидывая саблю.

В узкий дверной проем метнулись две фигуры в глубоких темных капюшонах из плотного непромокаемого сукна. Они двигались с пугающей, механической синхронностью — без выкриков, без предупреждений. В руках переднего блеснул короткий серповидный клинок с черненым лезвием, рассчитанным на перерезание сонных артерий.

Второй держал наготове заряженный рычажный самострел.

Илва шагнула навстречу, ее сабля со свистом рассекла воздух, отбивая наконечник болта в книжный шкаф. Бумажные свитки брызнули белым фонтаном. Но места для широкого фехтовального выпада в узком проходе не было: нападающий с клинком нырнул под ее клинок, метя узким лезвием прямо в горло привалившегося к столу архивариуса.

Он шел на Лерана. Им был нужен только свидетель.

Я не могла пошевелиться. Мое тело было приковано к столу: левая рука удерживала уходящий хвост печати, правая вцепилась в край дубовой столешницы, пока перед глазами кружились серые круги от надвигающегося удушья. Если я оторву ладонь сейчас — разорванный контур убьет и Кова, и меня.

— Восс! — крикнула я сквозь спазм, задыхаясь. — Держи его!

Рейнар стоял в двух шагах от нападающего.

Его серое клеймо на грудине — Каменный приговор — при малейшем намерении нанести смертельный удар или переломить кость чужому телу немедленно вонзило бы базальтовые иглы в его сердечный клапан. Он не мог взять саблю. Не мог ударить кулаком в лицо. Любая прямая агрессия была для него мгновенной казнью.

Он и не стал бить.

Вместо этого Восс сделал резкий, рассчитанный шаг в сторону и всем весом своего массивного тела навалился не на человека, а на тяжелый дубовый стеллаж с ведомственными гроссбухами за полтора века.

Старое дерево жалобно затрещало. Рейнар уперся плечом в среднюю стойку и с глухим рыком рванул всю конструкцию на себя.

Двухсотпудовая громада шкафа, груженная сотнями фунтов слежавшейся бумаги, покачнулась и с оглушительным, сокрушительным грохотом рухнула прямо поперек дверного проема.

Нападающий с клинком успел отскочить назад, на лестничную площадку, но второй — с самострелом — оказался прижат рухнувшими полками к дверному косяку. Тяжелые дубовые брусья и центнеры бумажных томов намертво заклинили его ниже пояса, выбив оружие из рук.

— Лестница! — крикнул Рейнар, не глядя на поверженного. Он уже перемахнул через завал и подошвой тяжелого сапога со всей силы врезал по подпорной балке верхнего пролета.

Сухая сосна хрустнула. Верхние ступени просели, осыпая штукатурку и отрезая первому нападающему путь наверх. Оставшийся снаружи убийца выругался — глухо, коротко — понял, что проход заблокирован, и метнулся вниз по лестнице, растворяясь в тумане ночного двора.

Илва уже была у завала. Острие ее сабли уперлось в горло придавленному шкафом стрелку:

— Бросить оружие! Руки за голову!

Человек под обломками не дергался. Он лежал на боку, засыпанный пыльными свитками. Капюшон слетел с его головы, открывая совершенно обычное, рябое лицо сорокалетнего мужчины с белесыми водянистыми глазами. На нем не было орденской мантии — лишь потертая кожаная куртка мелкого городского наемника.

— Кто тебя послал? — процедила Илва, нажимая клинком на кожу под его подбородком до первой капли крови. — Говори, пока я не перебила тебе плечи!

Мужчина посмотрел на нее. В его взгляде не было страха. Там было нечто куда более жуткое — холодная, отрешенная покорность живой детали, выполнившей свой ресурс.

Его губы скривились:

— Он… знает…

— Кто знает?!

Человек не успел ответить.

Под его расстегнутым воротником, прямо на худой шее, вдруг вспыхнула яркая, иссиня-черная искра.

Я знала этот звук. Это был сухой металлический щелчок, отдавшийся коротким эхом в тишине разгромленной комнаты.

Тот самый щелчок перстня.

Черный знак на шее наемника мгновенно втянулся внутрь, словно капля чернил, впитанная сухой промокашкой. Мужчина судорожно распахнул глаза, выгнулся дугой под тяжестью придавившего его шкафа — и замер. Ни хрипа, ни стона. Его зрачки остекленели за полсекунды. Сердце просто остановилось, намертво пережатое дистанционным аварийным сбросом.

Северин не оставлял живых свидетелей. Он вычищал исполнителей так же легко, как зачеркивал строки в испорченных ведомостях.

Илва грязно выругалась, убирая клинок.

Боль в моем теле достигла высшей точки.

— Аделина! — глухой окрик Рейнара донесся словно из-под толщи воды.

Мои пальцы наконец оторвались от шеи архивариуса. Печать сошла полностью. Но цена…

Мое левое предплечье превратилось в сплошной, вздувшийся угольно-черный пласт. Два контура — королевский и архивный — лежали бок о бок, намертво стянув мышцы. Левая рука повисла безжизненной плетью, от локтя до кончиков ногтей ее колотила крупная, неконтролируемая дрожь. Но страшнее было другое: воздух не шел в легкие. Горло перехватило тугим ледяным жгутом, сердце колотилось с чудовищной частотой, пропуская каждый второй удар.

Я пошатнулась и начала оседать на засыпанный бумагой пол.

Рейнар оказался рядом раньше, чем мои колени коснулись досок.

Он не стал хватать меня за плечи или прижимать к себе. Он упал на одно колено, подставив свое жесткое, обтянутое серой шерстью плечо под мою правую руку, давая мне опору, и осторожно, кончиками пальцев придержал меня за здоровое правое запястье.