Клоун под дождём

Владимир Кулаков

Клоун под дождём

Владимир Кулаков

Москва • «Наш мир» • 2027

УДК 82-3

ББК 84(2Рос=Рус)6.44

К 90

Кулаков В. А.

К 90 Клоун под дождём / Владимир Кулаков – М. : «Наш

мир», 2027. – 256 с.

ISBN 978-5-908000-49-9

Какая она, клоунская жизнь? Из чего состоит? Из чего вообще состоит жизнь человека? Наверное, из детской мечты. Её осуществления, реализации. Нелёгкой, как правило, дальнейшей судьбы. Из Любви.

Если повезёт — настоящей! И финала. Который у всех разный. Как сама

человеческая жизнь.

Есть лишь одинаково главное — Душа...

Этот роман ни о каком-то выдающемся клоуне с громким именем. Об обыкновенном. Коих немало. Сказать много — значит сказать

неправду. Много клоунов не бывает. Если они настоящие. Ими надо

родиться. Стать не получится. А тех, кто пытается, видно сразу. Ни-какие они не клоуны. Так, ряженые кривляки. Зрители таких тут же

распознают, рассекречивают и отторгают своим молчанием, вместо

аплодисментов и смеха. Бывает, что зал не смеётся и у Великих...

Клоунада не профессия. Это — Путь. Странный. Извилистый...

Это не стиль жизни. Не убеждения. Это — хромосомы. Их необыч-ная комбинация. Это всё вместе. Как проклятье. Или... Величайшая из

наград. Которая становится одновременно и даром, и карой небесной.

Талант Клоуна, его жизнь — это Поручение Бога...

Отзывы о книге вы можете направить

на электронную почту автора: [e-mail] ISBN 978-5-908000-49-9

© В. А. Кулаков, автор, 2027

По гриму капли, будто слёзы.

Дырявый зонт, как парашют.

Спасает мир и дарит грёзы.

Промокший клоун, старый Шут.

Чужое горе — соль репризы.

Мы без пощады смеха ждём.

И лечит душ чужих капризы

Уставший клоун под дождём…

Владимир Кулаков

Глава первая

— Ко-о-от! Серёга-а-а! Выходи-и-и! — Шурка Поляков

по прозвищу Поляк орал снизу что есть мочи в сторону

окна второго этажа коммуналки. Вопил долго, пока соседка Котиных не выглянула из форточки.

— Чего разорался! Зайти, что ли, трудно? Всех поднял

на уши, аж голова заболела, пей вот из-за тебя теперь

пермидон.

— Пирáмидон, тёть Клав.

— Чё-о-о? — Голова, усыпанная стальными бигуди, заволновалась и явно осерчала.

— Правильно говорить Пирамидон. Так на коробке

написано. А голова болит из-за бигудей, вон у вас их

сколько.

— Би-гу-дей!.. — Голова в форточке ехидным голосом

передразнила орущего снизу. — Загляни в свой дневник, грамотей! Зинаида говорит, у тебя там целая стая «гусей», а туда же. У меня хоть и восьмилетка за плечами, а и то

знаю, что бигуди не склоняются. Неуч!

Форточка громко захлопнулась.

5

Шурка при упоминании имени матери вспомнил

её вечно строгое лицо и невольно поёжился. Она для

него была одновременно и отцом, который вот уже три

года сидел где-то в Мордовии. Мать постоянно пугала:

«Отец вернётся, всё ему расскажу, пригладит тебя рукой

уголовника!». И тут же, не дожидаясь его возвращения,

«приглаживала» Шурку отцовским ремнём не хуже того

самого страшного уголовника, который остался в памяти каким-то хилым, тощим и вечно пьяным. Шурка

не припоминал, чтобы отец когда-либо его бил. А вот

от матери доставалось и ему, и отцу по самое первое или

какое там число. Отцу в основном за водку, за «загублен-ную жизнь». Шурке сразу за всё: за прошлое, настоящее

и за три года вперёд. Поэтому дома Поляк старался быть

как можно реже.

Воронежский двор. О-о-о! Эта пацанская вольница!

Где все равны. В основном безотцовщина в силу разных

причин. Царство коммуналок.

В центре двора высоченные сараи, покрытые толью

и пахнущие под солнцем смолой, по которым лазить и лазить. За забором гужевой двор. Звон кузницы, ржание

лошадей. Запах сена. Погромыхивание выезжающих из

ворот конного двора телег, обутых в стальные обручи

колёс. Мерный цокот подков лошадей, понукание возниц, постоянно оглядывающихся по сторонам, пока не проедут

Никитинскую. Извозчики знают, местная пацанва не упу-стит случая прокатиться, прицепившись сзади за телегу.

Кнуты наготове.

Сегодня был понедельник. Рабочий день. С гужевого

все разъезжались кто куда, цепляйся не хочу. Вот Шурка

и сзывал компанию. Но Мишка Рыбин, по прозвищу

Треска, в школе на продлёнке — отец устроил, чтобы

не болтался по улицам. Самый младший из их компании, Сашка Кузнецов, он же Кузнечик, с ангиной мается. Его

мать даже на порог Поляка не пустила: «Ступай, Шурка, 6

от греха подальше, а то, чего доброго, тоже сляжешь!».

Мать у Кузнечика добрая женщина. Часто кормила их

вечно голодную, набегавшуюся компанию.

Поляку одному кататься не хотелось. Потом и обсуж-дать-то будет нечего: кто за что цеплялся, уворачивался

от кнута, как убегал, когда возница останавливался и делал вид, что готов броситься в погоню. И верх героизма —

демонстрация рубца, когда кнут попадал в цель. Носитель

боевой раны потом неделю ходил в героях.

Оставалась последняя надежда на Кота. А того понес-ло в музыкалку — терзать баян.

У Котина всё было ещё строже. Отца Сергей не знал

с рождения. О причинах мать молчала, а он особо не рас-спрашивал, одни и одни. Тоже неплохо. В этом дворе для

многих мать и отец были в одном лице. Такая жизнь...

Коту нравился баян. Но каждый день по нескольку часов пиликать «Во поле берёзка стояла» или «Как под гор-кой, под горой» было пыткой не только для соседей, но

и для него. Особенно всех изводили гаммы. Неопытные

пальцы срывались, и всё приходилось начинать сначала.

Мать Серёги, Нина Васильевна, широкая в кости женщина, в такие моменты делала непроницаемое лицо, —

музыка! На робкие возражения соседей из-за ежедневных

пыток музыкой смотрела на них таким орлиным взором, что «пернатые» мгновенно умолкали.

— Благодарите Бога и меня, что не на скрипке учится!

Пройдёт время, он ещё на свадьбах ваших детей сыграет, в очереди стоять будете. А кто станет много базарить, у того мой Серёга сыграет на похоронах!.. — И подкре-пляла слова взглядом, который сулил те самые похороны

в абсолютно недалёком будущем.

День для Поляка не задался. Он побродил по пусту-ющему двору. Погонял носком ботинка попавшуюся пу-стую консервную банку. Но отпасовать было некому. Он

поддал её что было силы, банка жужжа осой, полетела

7

точнёхонько в заросли сирени. Поляк повздыхал, оценить

было некому. Идти домой и зубрить «домашку» Шурке

жутко не хотелось. Но встретиться вечером с матерью по

поводу прибавления «гусей» в его и так многочисленной

стае, расположившейся на вечной зимовке в дневнике, не хотелось ещё больше.

Шурка Поляк ещё раз разочарованно вздохнул и угрю-мо побрёл в свой длинный двухэтажный дом с бесчислен-ными примусами и керогазами, что стоял напротив дома

Кота, бормоча под нос:

— Эх, Кот, Кот! Котище! Вся надежда на тебя была.

Клоун ты несчастный!..

Глава вторая

Всё началось с того, что вечный заводила Шурка Поляков жарким днём уходящего мая предложил очередную

авантюру:

— Пацаны! Айда в цирк! — Поляк предстал перед своей компанией возбуждённый, с лицом заговорщика.

Вот уже два месяца рекламные щиты и тумбы Воронежа пестрели цветастыми афишами открывшего сезон

цирка. Его брезентовый купол высился в центральном

сквере Первомайский, что недалеко от вокзала, привлекая

публику своими звуками и запахами.

Шурка рассказал, как можно попасть в цирк без би-летов.

— Я уже два раза смотрел. Мой двоюродный брат живёт рядом, давно всё разведал. Тут езды-то от Никитин-ской до вокзала всего ничего: прицепимся сзади трамвая

и вперёд — дело знакомое.

И вот они у цирка. Сердце Серёги Котина вдруг затрепетало. Не от того, что нужно было проникнуть, как

разведчикам в стан врага, нет! От чего-то иного, чего

и не объяснишь двумя словами.

8

Внутри гремела музыка, невидимый народ хлопал, хохотал. Неудержимо хотелось под брезент, туда!..

— Погнали, а то уже началось! — Поляк с видом бывалого махнул рукой. Они направились к деревянному

барабану цирка.

Воронежский цирк был полустационарным. В осно-вании лежало круглое деревянное сооружение со зри-тельскими местами — лавками, идущими уступами вверх

от манежа к галёрке. Над выходом артистов место для

оркестра. По кругу кулис — клетушки гримёрных. Сзади

цирка просторная крытая конюшня. Есть даже небольшой огороженный дворик для хранения багажа и выгула

животных. Центральным входом в цирк являлся камен-ный фасад с несколькими широкими дверями. Здесь же

касса, кабинет директора и ещё парочка помещений.

Перед открытием сезона на стальные мачты- фермы на-тягивали брезент, приставляли крутые лестницы к боко-вым проходам, и готово. Так делали ежегодно. Так было

и в этот раз.

(отступ)

Они торопились. Впереди решительный Шурка Поляк, далее настороженный Мишка Треска. За ним, почти

упираясь в спину, постоянно оглядывающийся, испу-ганный Кузнечик. Шествие замыкал Кот. Волнующий-ся, даже руки вспотели, возбуждённый предстоящей

встречей с никогда не виданным зрелищем, вперемежку с возможностью быть застуканным и оттасканным

за уши. Последнее дело привычное. Хуже, если сдадут

в милицию, тут и матери попадёт, а далее по цепочке. Не

хотелось бы...

— Давай сюда! — Поляк остановился сбоку цирка

у громадной лебёдки с какими-то зубчатыми колёсами.

Огляделся. Троса от этой штуковины уходили куда-то

к мачтам, что держали брезент шапито. Серёга Кот поднял глаза, майское солнце ослепило, выбив слезу.

9

Шурка Поляк ткнул рукой в секретное место. В двух

шагах от лебёдки на стене цирка незаметно отодвинулись

две доски. Вот сюда и нужно было быстро юркнуть, пока

никого не было. Представление уже шло. Билетёры давно

закрыли боковые входы. Оркестр наяривал что-то радост-ное. Внутри по-прежнему гудела возбуждённая публика.

— Всё, давай! Самое время! — Поляк с озабоченным

видом крутил по сторонам головой и подгонял приятелей.

Первым пошёл Треска. Исчез, словно его с ними

и не было, только доски качнулись. «Треска она и есть

треска — рыба шустрая. Как Мишка». — Мелькнуло в гудящей от напряжения голове Серёги.

Кузнечик долго возился, пока Поляк чуть ли не пин-ком втолкнул его в загадочную дыру, которая в мгновение

ока поглотила чернотой.

— Кот, подожди, пусть мужик пройдёт... О, теперь

давай! Да шустрей!

Серёга не успел опомниться, как яркое солнце куда-то

подевалось, а вместо этого он едва разглядел над головой

серый ступенчатый потолок, а внизу такой же серый, пыльный замусоренный асфальт. Пришлось чуть посто-ять, пока глаза привыкли к темноте. Сзади что-то засопе-ло и возникла потная физиономия Поляка. Он растолкал

их трепещущую компанию и тихим голосом скомандовал:

— Давай за мной. Только тихо! И осторожно. По сторонам смотрите, чтобы бóшки не поразбивать.

Представление набирало обороты. Было душно, шумно и тревожно- радостно. Зря Поляк предупреждал. Можно было орать, и никто бы не понял, откуда вопли: цирк

жил своей жизнью. Они медленно продвигались, ежесе-кундно рискуя стукнуться головой о железные уголки, которыми крепились зрительские ряды. Чтобы этого

не случилось, Поляк то и дело направлял их поближе

к стенке, где было повыше. Крались гуськом, держась

друг за друга.

10

Наконец, они добрались до ещё одного секретного

лаза, что был вплотную к оркестровке и выходу артистов.

Там в небольшом простенке стояла бочка с водой, в ней

мётлы, чтобы сметать мусор с циркового ковра манежа.

Там же лежал ещё один свёрнутый ковёр — для репетиций. Весь в крупных золотистых опилках, похожих на

овсяные хлопья, которые Серёга видел на кондитерской

фабрике в цеху у матери, где она была бригадиром.

Вот из этого лаза они, как крысята, и просочились

в зрительный зал на самый верхний ряд. От последнего

ряда скамеек до деревянной стены цирка было с метр.

Здесь можно было стоять и смотреть представление. Несколько взрослых дяденек, которым было тяжко сидеть, прижавшись взмокшими телами к соседям, уже стояли, радуясь жизни. Тут и прохладней, и видней.

Серёга Кот крутил головой. Он был в состоянии какого-то непередаваемого волнения, восторга, странного

опьянения. От переживаний кружилась голова и даже

подташнивало. Столько света, сколько было сейчас в цирке, он никогда не видел. В его коммуналке вечно эко-номили на лампочках. Там в коридоре, на общей кухне

и в туалете постоянно царил полумрак. С соседями не раз-гуляешься. В их с матерью комнате было посветлей. Нина

Васильевна Котина электричества старалась не жалеть, чтобы Серёге было видно, что у него в школьных тетра-дях, в нотах на пюпитре, да и чтобы жить было веселей.

Музыка циркового оркестра оглушала своей весёло-стью. На манеже то и дело менялись артисты в ярких

костюмах, которых Кот никогда раньше не видел в своей

жизни. А уж что они вытворяли и описать было невозможно. Люди ли это, вообще?

Но больше всего его поразил клоун. Он выехал на ма-люсеньком мотоцикле, который без конца пипикал клаксоном, трещал и дымил выхлопной трубой. Проехав пару

кругов, клоун остановился, снял с затылка миниатюрную

11

красную шляпку, поклонился, его представили. Шустрый

такой, озорной. В странном цветастом пиджаке не по размеру. Потом он выходил на манеж после каждого номера, чудил, и зал каждый раз покатывался со смеху.

А Серёге внутри почему-то было не смешно. Он видел и чувствовал совсем иное, не то, что сидящие в зале

и от души хохочущие. Кот стоял, вжавшись в деревянную

стену цирка, и ему хотелось плакать. Нет, он, конечно, тоже смеялся. Иначе было бы странно. Даже несколько

раз сгибался пополам, когда клоун выдирал у больного

гигантский зуб, изображая доктора. Но это был какой-то

смех сквозь слёзы. Он сейчас не смог бы объяснить никому внутреннюю суть того, что показывал клоун. Почему

смешно, но... как-то не смешно. Серёга чувствовал всем

своим существом, что шутки были глубже того, что видели и слышали зрители. Это была некая тайна, которую

хотелось познать, разгадать. Ты видишь и слышишь одно, а в душе отзывается совсем иное. Неужели люди этого

не видят? Не слышат! Не понимают!..

Кот с нетерпением ждал очередного выхода того, кто

сегодня перевернул верх тормашками всё его сознание.

Ту первую программу по номерам он не запомнил.

В его памяти остался — Клоун!..

Глава третья

Их вытурили из цирка. Позорно. Прилюдно.

В антракте они решили нырнуть обратно в лаз, с желанием выбраться на улицу, передохнуть, охладиться

газировкой. Для этих случаев у Поляка была специальная

проволочка, которой можно было залезть в монетопри-ёмник автомата, что-то там нажать, и гранёный стакан

с урчащим шипением наполнялся заветной пенной вла-гой. Собирались попить и назад, на второе отделение

программы.

12

Первым в лаз нырнул Кот. Шустро так, играючи. Кузнечик, тот долго примерялся к узкому отверстию. Треска с Поляком выстроились в очередь. В этот момент их

и застукали. Униформисты пришли за мётлами, чтобы

очистить ко второму отделению ковёр от опилок, а тут

гости. Билетёры тут как тут.

Особого скандала не было. Вели пойманную троицу, как преступников, вдоль барьера манежа на выход. Потом

вытолкали в распахнутые двери, пригрозили милицией, если объявятся снова. Для работников цирка каждый сезон настырная местная пацанва была делом привычным.

Менялись лишь места их проникновения. Цирк боролся

с безбилетниками, но «водичка дырочку» всё равно находила...

(отступ)

...Кот слышал над головой грозные окрики униформистов, строгие голоса билетёров.

Он первым нырнул в лаз, остальные не успели. «Ох, уж этот Кузнечик!..» Теперь Серёга стоял с гулко бьющимся сердцем под нависшими над головой рядами сту-пенек и вслушивался в происходящее рядом.

Всё! Влипли! Он остался один. Надо выбираться.

А как? Куда идти? Темень, едва что видно.

Кот вытянул одну руку вперёд, другую над головой, чтобы не треснуться о стальные подпорки рядов, прошёл-ся в сумраке по полукругу барабана, отыскивая заветные

доски, которые их пустили сюда. И, о, ужас! — не нашёл.

Заволновался, заметался. Первым желанием было вы-лезти из лаза, что в зрительном зале, и отдаться в руки

билетёров, чтобы поскорее к своим, хоть и с позором. Но

где этот лаз?

Под скошенными ступенями было невероятно душно, пыльно и... страшно. Вроде и людей вокруг полно, слыш-ны их голоса. Вокруг жизнь! Но это над ним, наверху. А он

словно в могиле. Живой!..

13

Серёгу накрыла паника, он заметался. Нестерпимо захотелось, чтобы всё это поскорее закончилось.

Пусть с милицией, с кем угодно, но на свободу, к свету, к солнцу!..

Кот стал пробираться по кругу барабана, ощупывая

его рукой, туда, где голосов было больше. Он упёрся в какой-то совсем тёмный угол. Потянуло табачным дымом.

Серёга тронул одну сторону угла, другую. Доска подалась.

Подналёг. Появился свет. Он пролез в щель и услышал

голос:

— Это ещё что за явление Христа народу?

Серёга Котин щурил отвыкшие от света глаза, пытаясь

определить, куда его занесло.

Перед ним стоял и курил тот самый клоун, которого

он ещё совсем недавно видел на манеже. Тот оказался

много старше, чем виделось с галёрки. Лицо круглое, но с видимыми морщинами. И он был, — удивительное

дело, — совсем невесёлым.

— Безбилетник?

Кот покорно кивнул.

— Я, так понимаю, любишь цирк, а денег нет?

Он снова кивнул.

— Ладно. До начала второго отделения ещё есть немного времени, пойдём, газировкой угощу. Я её из авто-матов набираю на целый день. Ты, надеюсь, не куришь?

Кот отрицательно мотнул головой.

— Ну тогда и стоять тут нечего. Пошли в гримёрку.

Вокруг суетились люди. Униформисты за кулисами

мели опилки, принесённые с манежа, попутно сметали

в кучу залетевший со стороны конюшни тополиный пух.

В этом году из-за жары тополя, коих в Воронеже было

несметное количество, стали сбрасывать семена раньше

срока. Спасу от них не было каждый год. «Погодите, это

ещё только начало!» — подумал Серёга, видя, как все

отмахиваются и пытаются снять пушинки с потных лиц.

14

Артисты готовились к началу второго отделения. Кто-то разминался, готовил реквизит. Закулисная жизнь оказалась такой бурной! Кот поразился. А из зрительного

зала и не скажешь. Мужик в бабочке и чёрном длинном

пиджаке метался по закулисью, зычным голосом командовал, гонял всех подряд. Сразу видно, кто здесь главный.

Его зоркий глаз тут же выхватил Серёгу.

— Юра! Твой?

Клоун кивнул и приобнял Серёгу за плечо.

— Пусть не болтается по цирку, предупреди. — И громко всех оповестил:

— Даю первый звонок! Тянуть не будем! Готовимся!

Где-то звонко заверещало, аж уши заложило. Так

громко и тревожно тренькали трамваи на Кольцовской, где когда-то жил Серёга, пока не переехал на Никитинскую.

Стало заметно, что все задвигались ещё быстрее. Не

торопился только клоун.

У Серёги отлегло: он под защитой этого человека в гриме, которого явно уважал даже тот крикливый мужик.

— А кто это в длинном пиджаке? Ну тот, который

объявляет всех.

— А-а! Это самый главный человек за кулисами. На-зывается инспектор манежа. А «длинный пиджак» — это

фрак. Так положено.

Через несколько шагов они подошли к распахнутой

настежь гримёрке клоуна, в которой даже не было окон.

Рядом, у двери, стоял тот самый крохотный смешной

мотоцикл, на котором клоун появился на манеже под

аплодисменты и хохот зрителей.

Серёга потрогал блестящий руль с огромной фарой.

— Нравится?

— Ага! Надо же, ездит! — Серёга изумился, что такая

кроха так лихо и резво носится по манежу, таская на себе

нехуденького клоуна.

15

— Сам собрал! — похвастался тот не без гордости в голосе. Показал рукой на вход в гримёрку. — Ты проходи, садись на ящик. Места у меня тут, сам видишь, кот наплакал.

Клоун налил стакан шипучей жидкости. Серёга от переживаний и давно мучающей его жажды выпил залпом

и не заметил. Клоун приподнял бровь, налил следом второй. Себе плеснул в кружку.

— За знакомство!

Выпили. Облизали губы.

— Ну? И как тебя зовут?

— Серёга. Кот.

— Да ладно! И я Кот! У тебя что, фамилия такая?

— Не-е, фамилия Котин. Это во дворе все Котом зовут.

— А я Котов. Юрий... Михайлович. — Представился

он по частям.

— Раньше на заборах писали х-х... — Клоун вовремя

сообразил — перед ним подросток, притормозил, воздер-жался от матерного слова, но дал понять интонацией, что

имел в виду. Продолжил:

— ...А теперь пишут: «Юрий Котов». Так что мы с тобой, парень, два Кота пара!

Они ещё раз осушили свои ёмкости. Газировка осту-дила, взбодрила.

Серёга стал внимательно осматривать стены фанер-ной гримёрки, обклеенные афишами. Было невероятно

интересно.

Клоун подправлял грим. На его столике с зеркалом

и горящей яркой лампой расположились странные пред-меты: коробка с разноцветными красками, тройной одеколон, полукруглый помпон из какого-то меха, которым

он из круглой коробочки брал пудру и, тыкая, распреде-лял ровным слоем по лицу. Здесь же, словно солдатики

на параде, штыками вверх, стояли несколько губных помад, одной из которых Котов, как женщина, подкрасил

16

губы. Правда, со смешным захлёстом. К его губам словно

прилипла красная бабочка.

Клоун покрутил головой. Осмотрел себя в зеркале со

всех сторон. Глянул на Серёгу Котина.

— Ну-с, Кот Котович! Цирк ты любишь. А кем хочешь

быть?

Кот, не задумываясь ни на секунду, выпалил с жаром

и со всей определённостью:

— Клоуном! Как вы! — И сам обалдел, что сказал

не просто так. Он в эту секунду был абсолютно уверен, что так и будет. Ничего другого он с этого дня не желал.

Обязательно станет клоуном. И только им!..

— И какого лешего тебе этого захотелось? Почему

не акробатом или жонглёром?

— Клоун — это весело! — Кот не сомневался в том, что говорит.

— Весело, говоришь... — Юрий Котов задумался. Едва

различимые под гримом морщины ожили, обозначились

житейскими бороздами, обнажив следы пережитых лет.

— Знаешь, парень, что я тебе скажу. Хочешь, верь, а хочешь, нет, но это самая грустная профессия, которая

только может быть на свете.

Серёга выпучил глаза:

— Почему? Ведь это так здорово, когда люди смеются!

— Здорово. Но эти же люди будут от тебя требовать, чтобы ты был смешным всегда: и на манеже, и в жизни сутками напролёт. И если вдруг это не совпадёт с их

ожиданиями, они начнут тебя мучить вопросом: «Что

случилось?». А случилась обычная вещь: ты просто

хочешь хотя бы иногда быть, самим собой. Но этого

тебе не позволят. Поэтому клоуны в основном угрюмые

и недобрые, потому что постоянно пытаются защитить

свою жизнь. Ты меня потом поймёшь. И не жди, что

твоё маленькое человеческое нутро вместит твою душу, огромную, как этот мир. Не ожидай, что у тебя будет

17

счастливая семья, друзья, понимающие тебя. Даже если

это твой родной сын...

Котов выплеснул всё это на юного пацана без расчёта, что тот его поймёт.

— Если тебя не разорвёт изнутри, и ты не сопьёшься, не сойдёшь с ума, выживешь, считай, повезло. А если

проживёшь спокойно, без душевных мытарств, значит, ты никогда и не был Клоуном...

Котов отвернулся к стене, где висела его афиша — он, улыбающийся, с протянутыми к невидимым зрителям руками, то ли прося у них что-то, то ли, наоборот, отдавая...

Его заставил обернуться голос Серёги, о котором Котов на какое-то время забыл, уйдя в себя.

— Я даже и не знал, что клоуны бывают грустными.

Странно! Это же так весело!

Котов грустно улыбнулся.

— Котёнок ты ещё! Котом тебе только предстоит