3000 лет без мира. Почему венец творения не способен переписать код войны

Парадокс современного каравая

Как Урал стал пшеничным? Если современный житель Екатеринбурга, Челябинска или Оренбурга посмотрит в окно автомобиля во время загородной поездки, он увидит колосящуюся золотую пшеницу. У него резонно возникнет мысль: «Какая рожь? О чем этот автор? У нас на Урале пшеница растет прекрасно, а рожь мы видим разве что в бородинском хлебе». И читатель будет прав. Но прав для века XXI, а не для века XII или даже XVII. То, что сегодня кажется естественным, — это результат крупнейшей технологической и географической спецоперации в истории человечества. Вот три причины, почему всё изменилось:

1. Урала и Сибири в «черте оседлости» Древней Руси просто не было. Когда мы говорим о формировании фундамента русского деспотизма (времена Киевской Руси, раздробленности и Московского царства), Урал и Сибирь не входили в экономический оборот. Древнерусское земледелие варилось в «аду нечерноземья»: Новгород, Псков, Владимир, Суздаль, Москва, Смоленск. Это территории с глинистыми, кислыми подзолистыми почвами и суровым климатом. Пшеница там в Средние века не росла в принципе. Рожь была единственным шансом выжить. Урал и Сибирь начали масштабно распахиваться гораздо позже, а грандиозный сдвиг зернового центра на восток и юг произошел и вовсе в XIX–XX веках.

2. Та пшеница, которая растет на Урале сегодня, и средневековая пшеница — это, грубо говоря, разные существа. В Средние века пшеница была исключительно нежной «южанкой». Но в XIX–XX веках русские и советские селекционеры совершили невозможное: они вывели морозостойкие сорта яровой пшеницы. Яровая пшеница высаживается в мае, растет с бешеной скоростью за счет долгих световых дней уральского лета и успевает созреть к концу августа. Средневековый крестьянин о таких семенах не мог даже мечтать. У него была дикая, капризная культура, которая на Урале или в Подмосковье просто вымерзла бы при первых майских возвратных заморозках. Грубо говоря, мы «научили» пшеницу жить в спартанских условиях. К середине XX века селекция стала настолько сильной, что пшеница (вместе с тракторами, минеральными удобрениями и комбайнами) устроила ржи настоящий геноцид, вытеснив её с полей за ненадобностью.

3. Климат эпохи Ивана Грозного и климат XXI века — это две большие разницы. С XIV по XIX век на планете бушевал так называемый Малый ледниковый период. Зимы были лютыми (в хрониках описаны случаи, когда в июле в Средней полосе выпадал снег), а лето — экстремально коротким и дождливым. В таких условиях рожь была безальтернативным королем выживания. Сегодня же мы наблюдаем глобальное изменение климата: вегетационный период на Урале и в Сибири удлинился, средние температуры выросли, что позволяет теплолюбивой пшенице чувствовать себя на Южном Урале как дома.

В условиях Западной Европы избыток продукта позволял государству быть более гибким. Король мог договориться с городами, ввести пошлины на торговлю, поиграть в парламент и законы. Экономика работала сама, потому что земля кормила людей с запасом. В России же «естественный» ход экономики вел к вымиранию. Если бы русское государство решило поиграть в демократию и английские свободы, крестьяне просто съедали бы всё подчистую, не отдавая ничего наверх (ведь отдавать нечего). В итоге не было бы ни армии, ни городов, ни защиты от набегов. Поэтому жесточайший деспотизм и крепостничество в России стали искусственным аппаратом выжимания ресурсов. Государство было вынуждено превратиться в тоталитарную соковыжималку: только приставив к каждому пахарю по надзирателю с кнутом, удавалось изъять те несчастные граммы ржи, которые позволяли содержать армию и строить империю на вечной мерзлоте.

Три пути к эффективному насилию рассмотрим на примере России, Франции, Англии.

Каждая из этих стран решала проблему «как отнять излишек, которого нет» со своим неповторимым колоритом.

В России природа сама выступила в роли главного тирана, короткое лето, зона рискованного земледелия. Собрать излишки с вольного человека в таких условиях — задача из области фантастики. Поэтому русское государство пошло по самому логичному пути: прикрепило крестьянина к земле намертво. Хочешь — не хочешь, а царю на армию отдай. В итоге получилась удивительная система: чем суровее климат и ниже урожайность, тем сильнее должна быть государственная вертикаль, чтобы эта конструкция вообще не развалилась.

Французы подошли к делу с присущим им вкусом. Земля там лучше, виноград растет, но аппетиты королей росли еще быстрее. Вместо того чтобы просто пугать крестьян армией, их опутали такой сетью налогов, что дышать без разрешения интенданта было признаком дурного тона. Налог на соль (габель), налог на имущество (талья) — французский производитель оставался нищим просто потому, что Версалю требовалось больше золота для поддержания статуса «Короля-Солнца». И если бы Людовик XIV расслабился, Франция бы просто растаяла в феодальной раздробленности.

Англичане всегда любили делать вид, что они не такие, как все. Когда производительность труда в сельском хозяйстве перестала устраивать лордов, они не стали изобретать новые пытки. Они просто приняли законы об «огораживании» и выгнали крестьян с земли, заменив их более прибыльными овцами. А чтобы оставшиеся без дома люди не бездельничали, ввели знаменитые «законы о бродяжничестве», по которым за нищету можно было запросто отправиться на виселицу. Гуманно, системно, эффективно.

Российское крестьянство не было монолитной серой массой голодающих. Внутри этой «пирамиды» существовало колоссальное расслоение. Пока одни действительно пухли от голода на неплодородном нечерноземье, другие крутили миллионными капиталами, оставаясь при этом крепостными.

Крепостные миллионеры и «счастливые билеты»

Представление о том, что абсолютно все крестьяне до 1861 года сидели в цепях и питались корой — это советский пропагандистский миф. Реальность была куда более интригующей. Главный секрет крестьянского благополучия зависел от двух факторов: географии и формы повинности (оброк или барщина). Барщина (Черноземье, юг). Здесь земля была жирной и богатой. Помещик заставлял крестьян работать на своем поле по 4–5 дней в неделю. Вот тут и жила та самая беспросветная бедность. Крестьянину некогда было заниматься своим хозяйством, он был придатком к плугу.

Оброк (Север, Центральная Россия). Земля здесь была плохой (помните нашу рожь?). Помещики быстро понимали, что заставлять мужика пахать этот песок — себе дороже. И они говорили: «Иди куда хочешь, занимайся чем хочешь, но осенью принеси мне 20 рублей». И мужик шёл. Так появлялись крестьяне-отходники. Они уходили в города, становились плотниками, извозчиками, торговали. Самые предприимчивые открывали трактиры, мануфактуры и ткацкие фабрики.

Знаменитые русские промышленники Морозовы, Прохоровы, Рябушинские начинали как крепостные крестьяне! Савва Морозов, будучи крепостным, основал ткацкую фабрику и сколотил такое состояние, что в 1820 году выкупил себя и свою семью у помещика Гагарина за безумные по тем временам деньги — 17 тысяч рублей золотом (цена огромного имения).

Такие «кулаки» и зажиточные мужики к 1861 году действительно имели кубышки с золотом, скупали земли и вели дела государственного масштаба. Но их было меньшинство — по разным оценкам, от 10% до 15% от общего числа.

Как реально жил средний крестьянин? Если отбросить крайности (нищих батраков и крепостных миллионеров), «среднестатистический» русский крестьянин жил в режиме, который современный человек назвал бы «экстремальным выживанием с элементами стабильности». Диета «Щи да каша»: Мясо на столе появлялось несколько раз в год — по большим религиозным праздникам. Основой рациона были углеводы: ржаной хлеб, каши (гречневая, овсяная), репа, капуста, лук и грибы, собирали и заготавливали ягоды в огромных количествах, разводили кур, гусей и уток, домашняя птица была в каждом нормальном хозяйстве. Парадокс в том, что в урожайные годы этой еды было много. Крестьянин не голодал в физиологическом смысле, он просто питался однообразно.

Избы часто топились «по-черному» (без дымохода, дым шел прямо в комнату), зато это экономило дрова и дезинфицировало помещение от паразитов. Зимой в эту же избу пускали мелкий скот (телят, ягнят), чтобы те не замерзли в хлеву. Запахи стояли специфические, но зато тепло.

Почему же население росло, если всё было так плохо? Это главный козырь историков-оптимистов. Рождаемость в русских деревнях была колоссальной — по 8–12 детей в семье. Причина была чисто экономической. Больше детей — больше рабочих рук (особенно сыновей, на которых община выделяла дополнительную землю). Высокая смертность (особенно детская) компенсировалась еще более высокой рождаемостью. Земля, хоть и со скрипом, но могла прокормить эту растущую массу людей в «хорошие» годы.

Официальная пропаганда Российской империи любила подавать всё именно так: «Его Величество самолично прокладывает стальные магистрали, дабы накормить страждущих. Правда заключается в том, что железные дороги строились не для того, чтобы везти хлеб ГОЛОДНЫМ внутрь страны, а для того, чтобы вывозить хлеб СЫТЫМ за границу. Причем вывозить как можно быстрее, пока порты не замерзли. Экспорт зерна через Черное и Азовское море регулярно сталкивалось с зимним замерзанием портов.

Российская империя плотно сидела на «зерновой игле». Хлеб был главным (и почти единственным) высокодоходным экспортным товаром страны. Государству позарез нужна была валюта — строить заводы, закупать станки, содержать ту самую армию и платить по огромным внешним долгам. Баржи, которые раньше тащили зерно по рекам месяцами (зимой реки замерзали, и навигация вставала), безнадежно устарели. Мировой рынок требовал скоростей. Железные дороги стали скоростным шприцем для впрыскивания русского зерна в европейскую экономику. Знаменитый лозунг министра финансов Ивана Вышнеградского вошел в историю: «Недоедим, но вывезем!» И это была не шутка. Хлеб изымался у крестьян через налоги и подчистую отправлялся на экспорт.