Дело о похищенном голосе

Дело о похищенном голосе

Глава

По следам Шерлока Холмса

Дело о похищенном голосе

Глава 1: Музыкальная шкатулка с Бейкер-стрит

В октябре 1895 года Лондон окутал такой густой и зловещий туман, что временами казалось, будто весь город погрузился на дно огромного чернильного озера. В один из таких сырых четвергов мы с Шерлоком Холмсом сидели у камина в нашей гостиной на Бейкер-стрит. Мой друг пребывал в дурном расположении духа — вот уже неделю криминальный мир столицы словно вымер, не предлагая его острому уму ни одной достойной загадки. Холмс уныло переливал из пробирки в пробирку какую-то едкую жидкость, а я пытался согреться чаем, просматривая колонку происшествий в «Таймс».

Нашу тишину нарушил резкий, испуганный звонок в прихожей. Через минуту миссис Хадсон ввела в комнату джентльмена, чей вид дышал крайним отчаянием. Его дорогой цилиндр был помят, дорогое пальто расстегнуто, а глаза дико блуждали.

— Мистер Холмс! — воскликнул он с порога, заламывая руки. — Если вы не поможете, я разорен, а репутация Британской оперы будет уничтожена! Меня зовут Артур Хэдли, я директор Ковент-Гардена.

Холмс отставил пробирку, и в его глазах наконец загорелся знакомый мне живой огонек.

— Присаживайтесь, мистер Хэдли, — спокойно произнес он. — Успокойтесь и расскажите, что заставило вас бежать сквозь туман, забыв застегнуть левый ботинок и потеряв по дороге одну из запонок. И, судя по всему, дело касается синьоры Элены Тоскани?

Директор театра замер на месте, уставившись на своего левого щегольского ботинка, шнурки которого действительно волочились по ковру, а затем коснулся пустой манжеты.

— Но как вы узнали о синьоре Тоскани? — прошептал мистер Хэдли, медленно опускаясь в кресло. — Об этой катастрофе не знает еще ни одна живая душа в Лондоне!

Холмс снисходительно улыбнулся, устраиваясь напротив гостя и соединив кончики пальцев.

— Простая дедукция, мой дорогой сэр. На ваших пальцах бледные следы от грима, а на лацкане — едва заметные ворсинки от бархатных театральных кулис. Музыкальный мир Лондона сейчас живет только одним событием — завтрашним выступлением великой Тоскани перед Ее Величеством. Если директор главного театра империи прибегает ко мне в таком виде, значит, под угрозой именно это событие. Ну а то, что вы забыли про обувь и запонку, говорит о панике, охватившей вас сразу после утреннего визита к приме.

Мистер Хэдли тяжело вздохнул и вытер платком вспотевший лоб.

— Вы правы, Холмс. Синьора Элена Тоскани... потеряла голос. Полностью. Сегодня в восемь утра её горничная прибежала ко мне в слезах. Элена не может издать ни звука, даже хрипа! Врачи разводят руками. Они говорят об экзотическом ларингите, но я знаю, что дело в другом. Её голос... его похитили!

Я не удержался от ироничной улыбки.

— Полноте, мистер Хэдли, — вмешался я. — Голос — это не фамильное серебро. Его нельзя вытащить из кармана или запереть в сундук. Это физиологический процесс.

— О, доктор Ватсон, я бы и сам посчитал себя сумасшедшим, если бы не это, — директор театра дрожащими руками достал из глубокого кармана пальто продолговатый предмет, завернутый в шелковый платок, и бережно опустил его на столик перед нами.

Когда шелк соскользнул, мы увидели изумительной красоты шкатулку из черного эбенового дерева. Она была украшена изящной серебряной инкрустацией в виде переплетенных плющом нотных знаков. На крышке не было замочной скважины — лишь маленькая серебряная кнопка в центре цветка.

— Это принесли синьоре вчера вечером, прямо в её люкс в отеле «Савой», — тихим голосом продолжил Хэдли. — Посыльный был в ливрее, но без знаков отличия. Он просто передал коробку и исчез. Элена открыла её в моем присутствии. Стоило ей нажать на этот цветок...

Мистер Хэдли не договорил. Он протянул руку и решительно нажал на серебряную кнопку.

Внутри шкатулки что-то негромко щелкнуло. Раздалось мягкое шуршание скрытого механизма, а затем из недр деревянного коробка полилась музыка. Это была знаменитая ария Каватина Нормы. Но поразило нас не это. Спустя секунду к инструментальному вступлению присоединился женский голос — сопрано невероятной, божественной чистоты.

Я буквально застыл с чашкой чая в руке. Звук не был похож на металлический, царапающий скрежет фонографов мистера Эдисона. Голос звучал объёмно, живо, со всеми характерными интонациями и мимолетными вздохами, которые были присущи только одной женщине в мире.

— Боже мой... — прошептал я. — Это же Тоскани. Но как?

— В том-то и дело, доктор! — воскликнул Хэдли, и в его голосе послышался ужас. — Элена никогда, слышите, никогда не соглашалась записывать свой голос! Она считала эти машины дьявольским изобретением, крадущим душу певца. Но эта шкатулка поет её голосом. Хуже того: как только мелодия смолкла вчера вечером, Элена схватилась за горло. Она пожаловалась на странный сладковатый запах, исходивший из шкатулки, и на внезапную сухость. А утром... её связки словно парализовало.

Мелодия внутри шкатулки подошла к концу. Раздался тихий звон, похожий на погребальный набат, и крышка сама собой захлопнулась.

Шерлок Холмс, который до этого сидел неподвижно, резко подался вперед. Его глаза лихорадочно блестели. Он не прикоснулся к шкатулке голыми руками, а аккуратно, с помощью каминных щипцов, подтянул её к себе и глубоко вдохнул воздух над эбеновой крышкой.

— Горький миндаль... и едва уловимый оттенок болотного вереска, — пробормотал Холмс, и на его губах заиграла опасная улыбка, которую я так хорошо знал. — Загадка становится восхитительной, Ватсон. Мы имеем дело не с мистикой, а с чрезвычайно тонким, расчетливым умом и... редким химическим составом.