Ведьма из Сызрани. Ведьма в декрете

— Это опасно?

Еремей Касьянович не ответил сразу. Посмотрел в окно. На тёмную Верхне-Кирпичную. На фонари. На Сызранку внизу, за оврагом.

— Для него — нет, — сказал он. — Он под защитой. Моей. Модестовой. Вашей. Узла. — Он помолчал. — Но для других…

— Для каких других?

— Для наших, — сказал Еремей тихо. — Для сызранской нечисти. — Он погладил Алёшу по голове. — Они его тоже видят, голубушка. И чуют. Моё дыхание чуют. Чёртово. — Он посмотрел на неё. — И некоторые из них, я боюсь, считают, что раз он моим дышит — значит, он наш. Ихний. Нечистый.

Василиса похолодела.

— И что?

— Пока — ничего, — сказал Еремей Касьянович. Точно так же, как Фрол Евсеич. С тем же «пока». — Я с ними поговорю. С кем надо. Это моё дело, голубушка. Я крёстный. Я за него отвечаю. По договору. Пункт третий. — Он улыбнулся. Но улыбка не дошла до глаз. — Не волнуйтесь.

Алёша на его коленях посмотрел на свечку. Нахмурился. Сосредоточился. Очень сильно.

И свечка вспыхнула. Без чиха. Просто — от взгляда.

Еремей Касьянович замер.

— Голубчик, — прошептал он. — Голубчик. Получилось. Получилось!

Алёша посмотрел на крёстного. На свечку. Снова на крёстного. И засмеялся. Громко, звонко, с присвистом.

Гаша в колыбели проснулась от смеха брата. Посмотрела на него. На свечку. На Еремея.

Подумала.

И подняла в воздух Еремеев котелок с лавки. И надела ему на голову. Задом наперёд.

Модест на печке захохотал. Первый раз за неделю.

А Василиса, стоя у двери, смеялась вместе со всеми — и думала о слове «пока».

Глава 4. Три часа ночи

В октябре в Сызрани перестали спать дети.

Не все. Маленькие. До года. Сначала Василиса не обратила внимания — её собственные двое и так не спали, им было по восемь месяцев, у Гаши резался третий зуб, у Алёши — первый, и ночи на Верхне-Кирпичной были похожи на сирену воздушной тревоги, включённую на пять часов подряд.

Но потом она стала замечать.

В детской поликлинике на Ульяновской, куда она ходила раз в месяц на осмотр, в очереди сидели мамы. Двадцать, тридцать мам. С колясками, с сумками, с серыми от недосыпа лицами. И все говорили об одном.

— Не спит. Совсем. С трёх ночи — как по будильнику. Кричит. Час, два. Потом засыпает — и в шесть опять.

— И мой. С трёх.

— И наш. Ровно в три. Я по часам проверяла. Три ноль-ноль — и как будто кто-то его щиплет.

— Врач говорит — зубы.

— У моего нет зубов. Ему четыре месяца.

— Врач говорит — колики.

— Какие колики в десять месяцев?

— Врач говорит — погода. Магнитные бури.

Мамы переглядывались. Молчали. Василиса сидела с ними, с двойней в двухместной коляске, и слушала. И что-то холодное ползло у неё по спине.

Педиатр Галина Семёновна, пожилая, полная, в очках на цепочке, осмотрела Гашу и Алёшу, послушала, взвесила, сказала «всё в норме, мамочка, развиваются прекрасно, даже с опережением», — и, уже прощаясь, вдруг сказала, понизив голос:

— Мамочка. Вы у нас… ну, вы в городе известная. Агафьи Семёновны внучка. Говорят… — Она помолчала, снимая очки. — Говорят, вы кое-что видите. Чего мы не видим.

Василиса молчала.

— У меня на участке двести сорок детей до года, — сказала Галина Семёновна. — С середины сентября — сто девяносто жалоб. Плач по ночам. В одно и то же время. Три часа. Я сорок лет педиатр. Такого не было. Никогда. — Она посмотрела на Василису. — Это не зубы. Не колики. Не погода. Я не знаю, что это. Может… вы посмотрите?

В три часа ночи Василиса стояла у окна.

Гаша и Алёша спали. Удивительно, но — спали. Оба. Её двое, видимо, были единственными детьми в Сызрани, которые в эту ночь не плакали. Модест лежал в колыбели между ними. Не спал. Еремей Касьянович сидел на лавке у печки, в темноте, курил в трубу. Тоже не спал.

Без одной минуты три Василиса повернула ручку настройки.

И увидела.

Сызрань лежала перед ней — в темноте, в редких огоньках фонарей, в осеннем тумане. И над городом — нитки. Миллионы ниток. Золотые, серебряные, бледные, яркие. Привычная сеть. Живая.

А среди них — маленькие. Тоненькие, свежие, золотые, как новые паутинки. Детские. Двести сорок. Триста. Пятьсот. По всему городу. Из окон, из спален, из колыбелей.

Ровно в три — их коснулось что-то.

Василиса видела это. Серое. Тонкое. Холодное. Как туман. Как сырой мох. Оно протянулось с юга, из-за города, со стороны Кашпира, — тонкой-тонкой нитью, почти невидимой, — и поползло по городу. От окна к окну. От колыбели к колыбели. Касалось каждой маленькой золотой нитки. Трогало. Как будто ощупывало. Как будто искало что-то.

И каждый ребёнок, которого оно касалось, — просыпался. И плакал.

Над Сызранью поднимался плач. Василиса не слышала его ушами — окна были закрыты, ночь тихая. Но она его чувствовала. Сотни маленьких голосов. Испуганных. Растерянных.

Серая нить ползла дальше. От дома к дому. Ощупывала. Искала. И не находила. И ползла дальше.

Она приближалась к Верхне-Кирпичной.

Василиса вцепилась в подоконник.

Серая нить переползла через Сызранку. Через овраг. Поднялась по склону. Миновала «Продукты 24». Миновала дом Зинаиды Павловны. Подползла к калитке дома тринадцать.

И остановилась.

Как будто упёрлась во что-то. Помедлила. Ткнулась ещё раз — в калитку, в забор. Не прошла.

Поползла вдоль забора. Ощупывая. Ища щель.

Не нашла.

И медленно, неохотно, как будто нехотя — уползла обратно. На юг. За город. К Кашпиру.

Плач над Сызранью начал стихать. Медленно. Минут через сорок — совсем.

Василиса стояла у окна. Руки у неё тряслись.

— Видели? — сказала она, не оборачиваясь.

— Видел, — сказал Модест из колыбели. Он стоял на четырёх лапах, вздыбленный, над спящими детьми. — Видел. Оно к нам шло.

— Узел не пустил, — сказал Еремей Касьянович от печки. Тихо. — Узел держит. И Фрол. И ты, Модест. И я. — Он помолчал. — Не прошло.