Вне игры

— «В соцсетях только реклама букмекеров. Нет. Просто нет».

— «Восемьсот тысяч подписчиков, но ни одного фото с семьёй. Подозрительно».

— «Упоминается в статье как самый весёлый в раздевалке. Интересно».

— «Была травма колена в прошлом сезоне. Риск. Отложить».

— «В интервью процитировал Достоевского. Шутка? Или нет? Уточнить».

К концу третьего часа Вера поняла, что она не составляет ТЗ на мужа. Она составляет досье.

«Если это попадёт в чужие руки, меня посадят», — подумала она. — «Или, что хуже, отправят на принудительное лечение».

Она поставила на файл пароль.

Лист 3: «Соцсети»

Вера не считала себя сталкером. Она считала себя исследователем.

Исследователь просто обязан изучить открытые источники. Это не преступление. Это методология. Она изучала конкурентов «Синхрона» точно так же — заходила на их сайты, читала отзывы, смотрела, как они общаются с клиентами. Никто не называл это сталкерством. Это называлось «конкурентная разведка».

Так почему, когда она зашла в инстаграм хоккеиста, это ощущалось как что-то неприличное?

Вера открыла первый профиль.

Хоккеист А. Двадцать восемь лет. Нападающий. Полторы тысячи подписчиков. Каждое второе фото — с тренировки. Каждое третье — с рыбалки. Каждое четвёртое — с машиной, которая стоила, как её первая квартира. Подписи: «Работаем дальше». «Спасибо за поддержку». «Бог дал — бог взял».

Вера задумалась. «Бог дал — бог взял». Это цитата из Библии. Хоккеист цитирует Библию. Это плюс. Или это минус? Она не знала. Она вообще не знала, как оценивать такие вещи.

Она открыла второй профиль.

Хоккеист Б. Тридцать один. Защитник. Восемьдесят тысяч подписчиков. Каждое фото — в костюме. Каждое второе фото — с бокалом. Каждое третье — с какой-то девушкой, которую он не тегал. В комментариях — сотни восторженных сообщений. Вера почувствовала, что у неё начинает дёргаться глаз сильнее.

«Публичный человек», — записала она. — «Слишком публичный. Личная жизнь на витрине. Это не для меня. Я не хочу делить мужа с интернетом».

Она открыла третий профиль.

Хоккеист В. Двадцать шесть. Нападающий. Триста подписчиков. Последнее фото — год назад. Последняя запись — «Спасибо всем за сезон».

Вера остановилась. Она посмотрела на этот профиль и почувствовала что-то похожее на уважение.

«Человек, который не живёт в интернете», — записала она. — «Редкость. Возможно, интроверт. Возможно, просто не любит внимание. И то, и другое — плюс. Добавить в шорт-лист».

К половине двенадцатого ночи Вера просмотрела сорок два профиля. Сорок два. Из ста двадцати.

Она откинулась на спинку кресла и посмотрела в потолок. Глаза болели. Шея затекла. Кофе кончился три часа назад. Дедлайн спал на подоконнике, свернувшись в клубок.

Она чувствовала себя… странно.

Она только что провела три часа, изучая жизни сорока двух мужчин, которых никогда не видела. Она знала их возраст, их рост, их вес, их статистику, их травмы, их хобби, их любимые блюда (у одного в профиле было фото с борщом, и он написал, что это «мамина кухня»). Она знала, кто из них женат, кто разведён, кто встречается с моделью, кто встречается с блогершей, кто ни с кем не встречается, судя по отсутствию фотографий.

Она знала о них больше, чем о многих своих сотрудниках.

И при этом она не знала о них ничего.

Она не знала, как они смеются. Не знала, что они говорят, когда никто не слышит. Не знала, каково это — сидеть с ними на кухне в три часа ночи и молчать. Не знала, что они думают о своей жизни, о своей карьере, о том, что будет, когда всё закончится.

Она смотрела на их жизни через экран, как будто это был другой вид спорта. И это было самое грустное, что случилось с ней за сегодня.

«Ты ищешь человека или строчку в резюме?» — спросила она себя.

Этот вопрос был в её ТЗ, в разделе «Риски». Пункт 7.4.

Она тогда написала: «Статус: открыт. Вернуться по итогам проекта».

Кажется, пора было возвращаться.

Но Вера Соколова была упрямой. Это было её главное качество и её главная проблема. Она не умела останавливаться на полпути. Она умела только идти до конца, а потом разбираться.

Она закрыла ноутбук.

«Завтра», — сказала она себе. — «Завтра я пойду на матч. Вживую. Без экрана. Посмотрю на них в реальности. Может быть, тогда я пойму».

Она встала, взяла кота (Дедлайн возмутился, но не сильно — он был тёплый и сонный), и пошла спать.

Лист 4: «Шорт-лист»

К среде у Веры был шорт-лист.

Восемнадцать имён. Из ста двадцати. Восемнадцать мужчин, которые прошли первичный отбор.

Вера сама не знала, по каким критериям она их отбирала. Она смотрела на таблицу и понимала, что это не аналитика. Это интуиция. А интуицию она не любила. Интуиция — это то, что остаётся, когда кончаются данные. А данные у неё кончились на сорок втором профиле.

Она перечитала шорт-лист.

Там были нападающие (семь), защитники (шесть), вратари (два), и ещё три человека, чьё амплуа она до сих пор не поняла. Один из них был «нападающий/защитник», что, по мнению Веры, было признаком либо универсальности, либо нежелания тренера определяться.

Она посмотрела на возраст. От двадцати пяти до тридцати трёх. Хорошо.

Рост. От ста восьмидесяти двух до ста девяноста шести. Хорошо.

Голы. От трёх до сорока одного. Неровно. Она подумала, что сорок один — это слишком много. Такой человек точно звезда. Звезде будет сложно с ней. Или ей будет сложно с ним. В любом случае, риск.

Она подумала, что три — это слишком мало. Такой человек либо не играет, либо играет плохо, либо играет в обороне. Вера не знала, что делать с этими вариантами.

Она подумала, что, может, ей нужен кто-то средний. Не звезда. Не скамейка. Кто-то, кто играет, но не на первых полосах. Кто-то, кто стабилен, но не на виду. Кто-то, у кого есть время, силы и желание быть человеком, а не функцией.

Она убрала звезду. Убрала скамейку. Осталось четырнадцать.

Она добавила колонку «Вероятность того, что он вообще свободен». Проставила проценты. Посмотрела на результат. Убрала ещё трёх. Осталось одиннадцать.

Она добавила колонку «Вероятность того, что он захочет со мной познакомиться».

Это было сложнее. Она не знала, как это считать. Она смотрела на фотографии этих мужчин и думала: а что, если я им не понравлюсь? Что, если я слишком старая? Слишком умная? Слишком занятая? Что, если они ищут девушку, которая будет сидеть дома и варить борщ, а не управлять компанией на сто восемьдесят человек?

Она закрыла файл.

«Не сейчас», — сказала она себе. — «Сначала матч. Сначала посмотреть на них. Сначала понять, хочу ли я вообще этого».

Она сохранила таблицу. Версия 2.3.

И пошла собираться на хоккей.

Заметки в телефоне (из приложения «Заметки», папка «Личное/Стендап/Черновики»)

«Знаете, что общего между поиском мужа и поиском инвестиций?

И там, и там ты сначала составляешь список критериев. Потом ищешь по критериям. Потом находишь человека, который под них не подходит, и понимаешь, что все критерии — это чушь.

Я составила таблицу на сто двадцать человек. Сто двадцать. Я знаю, у кого из них есть собака, а у кого — ипотека. Я знаю, кто из них цитирует Достоевского, а кто — букмекеров. Я знаю больше, чем хотела бы.

И знаете, что я поняла? Что я не знаю главного. Как он смеётся. Как он молчит. Как он говорит «доброе утро» в семь утра, когда ты ещё не человек.

Я не могу это загуглить. Я не могу это внести в таблицу. Я не могу это оптимизировать.

И это бесит. Потому что я привыкла, что всё можно оптимизировать. А любовь, оказывается, нельзя. Или можно, но тогда это не любовь, а проект. А мне не нужен проект. У меня на работе хватает проектов.

Мне нужен человек. А человека в таблицу не занесёшь. Хотя я пыталась. Я занесла. У меня есть колонка «Примечания». И в ней написано: «В интервью процитировал Достоевского. Шутка? Или нет? Уточнить».

Господи. Я собираюсь уточнить это на свидании. Я собираюсь спросить у живого человека, шутил ли он, когда цитировал Достоевского. Я превратилась в HR-отдел собственной личной жизни.

И самое смешное — я всё равно пойду на этот матч. Потому что я упрямая. Потому что я не умею останавливаться. Потому что, если я чего-то хочу, я это получу. Даже если для этого придётся пересмотреть сто двадцать профилей, выучить правила хоккея и научиться не выглядеть как человек, который пришёл на матч ради знакомства.

Хотя я именно такой человек. И это, наверное, самое честное, что можно обо мне сказать».

Глава 3. Первый спринт

Вера готовилась к матчу как к переговорам с крупным инвестором.

То есть — тщательно, продуманно и с полным осознанием того, что всё может пойти не так.

Она начала за три дня. В понедельник вечером открыла шкаф и поняла, что у неё нет ни одной вещи, в которой она могла бы пойти на хоккей и при этом не выглядеть либо как спонсор, либо как женщина, которая пришла на хоккей ради знакомства.

Проблема была в том, что она действительно шла на хоккей ради знакомства. И это нужно было скрыть.

Она перебрала гардероб. Деловые костюмы — нет. Слишком официально. Платья — нет. Слишком «я пришла в ресторан, а не на стадион». Джинсы — да. Но какие? У неё было семь пар джинсов. Все дорогие. Все идеально сидели. И все были слишком хороши для обычной трибуны.

«Господи, — подумала Вера. — Я собираюсь на хоккей. Это не Met Gala. Это спорт. Люди приходят туда в чём попало. Я тоже могу прийти в чём попало. Только у меня нет ничего, что попало. У меня всё — специально».

Она выбрала тёмные джинсы, простую белую футболку и кожаную куртку. Посмотрела в зеркало. Выглядела как женщина, которая случайно оказалась на стадионе по пути с работы. Идеально.

Потом подумала и добавила каблуки.

Потом подумала ещё раз и убрала каблуки. Надела кроссовки.

Потом посмотрела на кроссовки и поняла, что они стоят как чей-то месячный оклад. Это тоже было проблемой. Вера сняла кроссовки и надела обычные кеды. Они были необычными только тем, что их купила она. Но об этом никто не знал.

«Я сошла с ума, — сказала она себе. — Я стою перед шкафом в одиннадцать вечера и выбираю одежду для того, чтобы пойти на матч и познакомиться с мужчиной, которого я даже не знаю. Это не проект. Это диагноз».

Она всё равно выбрала джинсы и футболку.

Во вторник она купила билет.

Это оказалось целым приключением. Вера привыкла покупать билеты через приложение, в два клика, с выбором места и электронным пропуском. Здесь всё было иначе. Сайт клуба выглядел так, будто его делали в две тысячи восьмом году и с тех пор только добавляли новые кнопки. Вера потратила двадцать минут, чтобы понять, что VIP-ложа — это не то, что ей нужно.

VIP-ложа — это отдельный вход, отдельный буфет, отдельные люди. Люди в VIP-ложе не знакомятся с хоккеистами. Они смотрят на них сверху вниз, как на экспонаты. Вера это уже проходила. Она была в VIP-ложе. Она знала, что там сидят партнёры, спонсоры и жёны. Она не хотела быть ни тем, ни другим, ни третьим.

Она купила билет на обычную трибуну. Четырнадцатый сектор. Седьмой ряд. Место двадцать три.

Потом посмотрела на схему зала и поняла, что четырнадцатый сектор — это за воротами. Оттуда плохо видно. Но Вера решила, что это даже лучше. Меньше шансов, что её увидят. Больше шансов, что она увидит.

Кого она хотела увидеть, она пока не знала. Шорт-лист был. Но шорт-лист — это теория. Ей нужна была практика.

В среду она начала готовиться к матчу.

Не физически. Интеллектуально.

Вера открыла VK видео и набрала: «правила хоккея для начинающих».

Она посмотрела три видео. В первом рассказывали про пробросы. Во втором — про офсайды. В третьем — про то, как правильно бить клюшкой по лицу соперника и не получить удаление.

Вера ничего не поняла.

Она честно пыталась. Она смотрела на схемы, на стрелочки, на комментаторов, которые объясняли, что «этот игрок находится в положении вне игры», и думала: «Я управляю компанией, которая делает продукт для тридцати миллионов пользователей. Я разбираюсь в архитектуре, в аналитике, в финансах. Почему я не понимаю, что происходит на льду?»

Потому что это был хаос. Это был управляемый хаос, но хаос. Двадцать человек одновременно делали двадцать разных вещей, и всё это называлось «игрой». Вера привыкла к системам. К порядку. К тому, что каждый знает свой маневр.

Здесь никто не знал. Здесь все импровизировали. И именно поэтому это работало.

«Ладно, — сказала Вера. — Я не буду понимать. Я буду наблюдать».

Она закрыла видео. Открыла другой сайт. Начала читать про тактику. Через двадцать минут бросила.

«Я не обязана понимать хоккей, — сказала она себе. — Я обязана понимать людей. А людей я понимаю».

Она открыла шорт-лист. Перечитала. Восемнадцать имён. Она вычеркнула ещё пять. Осталось тринадцать.

«Тринадцать — плохое число», — подумала она. — «Но я не суеверная. Я просто осторожная».

Она закрыла ноутбук. Пошла спать. Не спалось.

В четверг она приехала на арену за час до начала.

Это было слишком рано. Она это понимала. Но она не могла сидеть дома. Дома она бы снова открыла таблицу и начала перепроверять данные. А это было уже не исследование, а невроз.

Арена была огромная. Серая, бетонная, с огромным логотипом клуба на фасаде. Вера прошла через рамку, отдала сумку на досмотр (охранник посмотрел на её ноутбук и спросил: «Работаете?» — «Нет», — соврала Вера), и вошла внутрь.

Внутри пахло. Пахло хот-догами, попкорном, пивом и чем-то ещё, что Вера не смогла идентифицировать. Может быть, это был запах надежды. А может быть, это был запах людей, которые пришли сюда, чтобы на два часа забыть о своей жизни.

Она нашла свой сектор. Седьмой ряд. Место двадцать три. Села.

Вокруг были люди. Обычные люди. Мужчины в свитерах с логотипами. Женщины с детьми. Подростки с телефонами. Пара пенсионеров, которые пришли с термосом. Никто не обращал на Веру внимания. Она была просто ещё одной женщиной на трибуне.

Это было странно. Вера привыкла, что на неё обращают внимание. В офисе — потому что она директор. На конференциях — потому что она спикер. В ресторанах — потому что она красивая. Здесь она была никем. И это было… освобождающе.

Она расслабилась. Насколько это было возможно.

Матч начался в семь.

Вера не поняла ничего.

Шайбу вбросили. Игроки поехали. Зазвучал свисток. Потом ещё один. Потом комментатор закричал что-то, чего Вера не разобрала. Потом все встали. Потом все сели. Потом все снова встали.

— Простите, — обратилась Вера к соседу, мужчине лет сорока в свитере с номером девять. — А что сейчас произошло?

Мужчина посмотрел на неё как на инопланетянку.

— Удаление.

— У кого?

— У наших.

— А почему?

— За грубость.

— А что он сделал?

Мужчина задумался. Посмотрел на лёд. Потом на Веру.

— Ну, грубость.

Вера кивнула. Она не поняла. Но решила, что это нормально. Она не обязана понимать. Она обязана наблюдать.

Она наблюдала.

Она смотрела на игроков. На их движения. На то, как они катаются, как передают шайбу, как сталкиваются, как падают, как встают. Она смотрела на их лица. На эмоции. На то, как они радуются, когда забивают, и как злятся, когда пропускают.

Она смотрела на них и понимала, что не чувствует ничего.

Ни один из них не вызывал у неё отклика. Ни один не заставлял её сердце биться быстрее. Ни один не был тем, кого она искала.

«Может, я не туда смотрю», — подумала она. — «Может, я ищу не там».

Она посмотрела на трибуны. На людей. На мужчин, которые сидели рядом. На тех, кто пришёл с семьями, с друзьями, с девушками. На тех, кто был один. На тех, кто болел, кричал, радовался.

И тут она увидела его.

Не хоккеиста. Нет.

Массажиста.

Он сидел двумя рядами ниже. Мужчина лет пятидесяти, с добрым лицом и усами. На нём была куртка с логотипом клуба. Он что-то жевал и смотрел на лёд с видом человека, который видел этот матч уже тысячу раз.

Вера не знала, почему она обратила на него внимание. Может быть, потому что он был единственным, кто не кричал. Может быть, потому что он выглядел как человек, который знает всех.

Она встала. Спустилась на два ряда. Села рядом.

— Простите, — сказала она. — Вы работаете в клубе?

Мужчина посмотрел на неё. Прожевал. Проглотил.

— Работаю.

— А кем, если не секрет?

— Массажист.

Вера почувствовала, как внутри что-то ёкнуло. Массажист. Это не хоккеист. Но это человек, который знает хоккеистов. Который работает с ними каждый день. Который, возможно, может её с кем-то познакомить.

— А вы… — начала она.

— Мазь не продаю, — перебил он.

— Что?

— Мазь. Не продаю. Уже трое сегодня спрашивали. Я не продаю мазь. Я работаю с командой. Это разные вещи.

Вера моргнула.

— Я не про мазь.

— А про что?

— Я… — Вера замялась. Она не знала, как сказать. — Я хотела спросить. Вы знаете игроков? Ну, лично?

Массажист посмотрел на неё внимательнее. Отложил свой хот-дог.

— Знаю.

— А они… какие?

— В смысле?

— Ну, в жизни. Не на льду. Они какие?

Массажист молчал. Смотрел на неё. Вера поняла, что выглядит странно. Очень странно. Женщина в джинсах и футболке подходит к незнакомому мужчине на хоккее и спрашивает, какие хоккеисты в жизни.

— Девушка, — сказал он наконец. — Вы кто?

— Я… — Вера не нашла, что ответить. — Я журналист.

Это была ложь. Плохая ложь. Она никогда не была журналистом. Она была директором IT-компании. Но она не могла сказать правду. Правда была слишком абсурдной.

— Журналист, — повторил массажист. — Из какого издания?

— Из… — Вера лихорадочно соображала. — Из одного. Онлайн. Небольшое.

— Как называется?

— «Синхрон».

Она сказала это раньше, чем подумала. «Синхрон» — это была её компания. Не издание. Но слово уже вылетело.

— Не слышал, — сказал массажист.

— Мы молодые. Только запустились.

— Ага. — Он явно не поверил. — И что вы хотите узнать?

— Всё. — Вера поняла, что нужно спасать ситуацию. — Я пишу статью. О хоккеистах. Какие они вне льда. Чем живут. О чём думают. Мне нужен инсайдер. Человек, который знает их изнутри.

Массажист смотрел на неё долго. Потом вздохнул.

— Слушай, — сказал он. — Я тебе так скажу. Хоккеисты — они такие же, как все. Кто-то хороший, кто-то нет. Кто-то умный, кто-то не очень. Кто-то пьёт, кто-то нет. Они не ангелы и не демоны. Они люди. Работа у них такая. Тяжёлая. И они её делают. Всё.

— А есть кто-то… — Вера подбирала слова. — Кто-то особенный?

— Все особенные, — сказал массажист. — И никто.

Он посмотрел на лёд. Там снова что-то происходило. Кто-то забил. Все встали. Вера тоже встала, потому что все встали.

— Слушай, — сказал массажист, когда все сели. — Я тебе дам совет. Не надо искать хоккеиста. Надо искать человека. Хоккеист — это профессия. Она заканчивается. А человек — это навсегда. Поняла?

Вера кивнула.

— А если я хочу именно хоккеиста?

Массажист посмотрел на неё как на ребёнка, который просит конфету перед обедом.

— Тогда иди в раздевалку. Там их много. Но туда не пускают. Так что — удачи.

Он встал. Взял свой хот-дог. И ушёл.

Вера осталась сидеть. Одна. В окружении людей, которые кричали, радовались, болели. Она смотрела на лёд. На игроков. На их лица.

И понимала, что провалилась.

Дома она открыла ноутбук.

Было полпервого ночи. Дедлайн спал на подушке. Вера сидела на кухне, пила чай и смотрела на таблицу.

ФАЙЛ: Спринт_1_Отчёт.docx

Статус: завершён с отрицательным результатом.

Что планировалось: Посетить матч. Наблюдать за игроками. Установить контакт с одним из них. Провести первичную оценку.

Что произошло: Матч посещён. ✓

Наблюдение проведено. ✓ (результат: ноль)

Контакт установлен. ✗ (установлен контакт с массажистом, не с игроком)

Оценка не проведена. ✗

Причина провала:

— непонимание игры;— отсутствие доступа к игрокам;— ложь о журналистике (неубедительная);— отсутствие плана действий после начала матча.

Выводы:

Посещение матча в качестве зрителя не даёт доступа к игрокам. Необходим другой подход. Необходимо найти способ попасть в среду, где хоккеисты находятся в неформальной обстановке.

Рекомендации:

— рассмотреть благотворительные мероприятия;

— рассмотреть закрытые вечеринки;

— рассмотреть спонсорство (как вариант);

— не лгать о журналистике (плохо получается).

Статус: открыт. Требуется новый спринт.

Вера сохранила файл. Потом открыла другой.

ФАЙЛ: Ретроспектива_Спринт_1.docx

Что получилось:

Я сходила на хоккей. Это уже достижение. Я двадцать восемь месяцев не ходила никуда, кроме офиса и спортзала. Я вышла из зоны комфорта. Это плюс.

Что не получилось:

Я не познакомилась с хоккеистом. Я познакомилась с массажистом. Он сказал, что я ищу не того. Он сказал, что хоккеист — это профессия, а человек — это навсегда.

Что я чувствую:

Я чувствую, что он прав. И это меня бесит.

Что я поняла:

Я поняла, что я не знаю, чего хочу. Я хочу хоккеиста. Но я не знаю, зачем. Я хочу, чтобы он был красивым, сильным, успешным. Но я не знаю, что он будет чувствовать. Я не знаю, что я буду чувствовать.