Полная версия
Ден Аберро
Umbra Siderum: Метроном
Глава I. «Экспонат»
Бет шла по коридору, звонко щёлкая каблуками по креолиту. Эхо цоканья ровно отдавалось от стен, словно тикание метронома. Она считала плитки на полу и старалась не заступать за их границы. Двадцать три. Двадцать четыре. Двадцать пять. Каждый шаг помогал настроиться на учебный день.
Над коридором мерно пульсировала полоса дежурного освещения — тусклая, севшая, с провалами в спектре, где давно выгорели диодные секции. Между плитами стен змеились вскрытые кабельные каналы: кто-то когда-то тянул здесь дешёвую сеть, а потом бросил, и теперь провода висели, как оголённые нервы. Воздух пах озоном и конденсатом. Запах Приуса. Запах дома. К нему примешивалась лёгкая горечь — будто где-то в глубине шахты снова искрили старые контакты.
Подмышкой у Бет были планшеты для учёбы, заранее деактивированные, чтобы не тратить лишнюю энергию. Экраны погасли, корпуса покрылись сетью царапин. Сбоку на планшеты аккуратно были наклеены кусочки серой ткани с названиями: «Математика», «Физика», «Сагнатский язык» и «Основы фильтрации водоочистителя». Ткань была шершавой, чуть влажной от её ладони. Пальцы сами скользили по краю, проверяя, не отклеилось ли. От ткани слабо тянуло клеем — дешёвым, быстро сохнущим.
На руке у Бет был браслет ученика, который считывал её общий показатель и статус в школе, пока она не на уроке. С 8:00 до 16:00 браслет обязан был быть у неё на руке. Иначе — прогул, снижение балла и репутации. На экране браслета также можно было смотреть расписание, изменения в нём, новости школы и афиши.
Мимо прошла компания старших мальчиков. Они громко гоготали, вели себя шумно и беззаботно. У одного на виске мерцала татуировка-индикатор — дубль импланта агрессии, который повышал рефлексы, но съедал тормозные функции. В пятнадцать лет такой имплант в Приусе был как медаль. Их веселье разбивалось о сосредоточенность Бет, как свет о бетон. Она не поднимала головы. Двадцать шесть. Двадцать семь.
Из-за поворота вылетел мальчик — лет двенадцати, жилистый, но не крупный, явно раздражённый. Куртка была ему чуть велика, и это придавало его облику ещё больше несуразности. На подкладке виднелся выцветший логотип корпорации «Аква-Форс», которая давно обанкротилась, но её вещи всё ещё ходили по рукам, потому что новые могли позволить себе только Поднебесные. Он нарочно врезался в старшего.
— О, опять этот мамкин огрызок, — с издевательским смехом сказал старший, выискивая поддержку у своих. Друзья лишь улыбнулись и наблюдали.
Мелкий насупился и сжал кулаки.
— Сам огрызок, — бросил он.
Старший с усмешкой толкнул его. Мелкий отступил на шаг, но устоял.
— Ещё раз повтори, что ты там сказал там, у класса — мелкий покраснел, как труба под накалом, глядя в глаза старшему. — Ну?
Старший ударил его в лицо — кулаком, тяжело, наотмашь. Мелкий качнулся, но тут же врезал в ответ и промахнулся: кулак прошёл мимо скулы, и старший тут же заехал ему под дых. Мелкий сложился пополам, и третий — из-за спины — добавил с локтя по затылку. Вскоре стало ясно, что против младшего выступают трое. Не избиение — унижение.
Бет молча считала плитку, которая шла в ритм ударам: тридцать два, тридцать три.
— О, а вот это больно, — вслух сказала она, глядя, как мелкому дали по уху и сделали подножку. Тот со шлёком ударился об пол и больше не поднимался. Главный задира плюнул на него:
— Мамкин огрызок! — повторил он и, удовлетворённый, ушёл вместе с остальными. Они громко смеялись, хвастаясь приёмами, которые только что отработали на этом мелком.
Над телом мальчика на потолке переключился датчик-оптик: красный диод сменился на мигающий жёлтый. Система зафиксировала «нештатную ситуацию», но охрану вызывать не стала. Просто записала. Для алгоритма это был не избитый ребёнок, а «объект с повышенным риском» — и его данные: разбитая губа, нестабильный пульс, зафиксированный сенсорами на стене, агрессия старших — уже улетели в облако, где какой-то рейтинг пересчитывался в фоне, невидимый и безразличный.
Бет выжидала, когда парень поднимется и, поражённый, пойдёт в сторону. Однако он лишь перевернулся на спину и неподвижно уставился в потолок, словно всё вокруг больше не имело для него значения, а мысли унеслись куда-то далеко.
Она не должна была вмешиваться. Не её дело. Сейчас должны были быть мысли об учёбе, о будущем. Четыре класса среднего образования — это так мало для ребёнка, но больше и не давали. Сразу после учёбы её ждала только ежедневная работа с утра до вечера в очистительной системе Нижнего Яра, где работали её родители уже несколько поколений. Где трубы гудели так, что к сорока годам перестаёшь их слышать, и где вода, которую ты чистишь для Верхнего Яра, стоила дороже, чем твоя жизнь.
Выдохнув, Бет всё же решилась подойти.
Мелкий лежал на полу. Лицо было разбито. Губа рассечена. Из носа булькала кровь. Он смотрел в потолок. Не плакал. Просто отрешённый.
Бет нагнулась к нему, и её чёрные, длинные волосы с фиолетовой прядью нависли над ним. Она убрала их за уши.
— Ты чо полез-то, дурень?
— Отвали, — буркнул он.
— У тебя губа рассечена, ты знаешь?
— И что? Мне так нравится. — Пузырёк крови из носа лопнул. Он не вытер. Пусть течёт. Запах железа стал гуще.
Она вздохнула от его грубости. Смотрела на его лицо. Кровь. Синяки. Он зло смотрел в потолок.
— Экспонат увидела? — он вдруг обратил на неё внимание. — Я же сказал: отвали.
Бет выпрямилась и, прижав планшеты к груди, смотрела на него сверху вниз. Она заметила его браслет — жёлтая точка моргнула. На секунду даже показалось, что она стала оранжевой.
— Если дальше будешь себя так вести, у тебя будет красная.
— Мне пофигу, — ответил он. — Не надо меня жалеть.
— Дурак, — лишь сказала она и развернулась к своему классу.
— Вот и иди. Пристала тут.
Бет отошла к своей стене, где считала до этого плитку, и облокотилась спиной, издали наблюдая за мелким.
Он небрежно встал, оглядел её злым взглядом и, вытирая кровь с губы тыльной стороной ладони, выпрямился. Не казался побеждённым. Повреждён, но не сломлен. Бет это даже впечатлило.
Выровнявшись, мелкий поковылял в сторону, куда ушли старшие, протирая губу, с которой всё ещё сочилась кровь. Бет лишь проводила его взглядом.
Он шёл ровно. Не хромал. Хотя должен был.
Бет знала: в этом коридоре, в этой школе, в этом секторе слабость была роскошью, которую никто не мог себе позволить. Хромота — это «поведенческое отклонение», а отклонение — это штраф, а штраф — это пересчёт рейтинга, а пересчёт — это ремонтные тоннели вместо очистительной системы. Разница не в комфорте. Разница в том, доживёшь ли ты до тридцати.
Она смотрела, как он удалялся, и вдруг поняла, что считает не плитки, а его шаги. Раз, два, три… Сбилась на четвёртом, потому что пальцы предательски дрогнули, и планшет с надписью «Основы фильтрации водоочистителя» чуть не выскользнул из-под руки.
«Не моё дело», — привычно повторила она про себя, как мантру, которой учили с детства: не встревай, не выделяйся, не усложняй себе жизнь.
Но мантра не работала. В груди будто что-то царапалось, и это царапанье было громче тикания метронома в её голове.
Мелкий скрылся за поворотом, и эхо его шагов растворилось в гулком шуме коридора, где уже снова смеялись, хлопали дверьми, кто-то выкрикивал чужое имя. Обычная школьная суета, будто ничего и не было.
———
Звонок пришёлся ровно на 9:00. С пунктуальностью тут было строго. В коридоре собрались дети — одноклассники Бет. Кто-то здоровался, кто-то перечитывал реферат на планшете, а кто-то просто весело заходил в класс. Рассаживаясь за парты, Бет всегда занимала крайнюю у окна. Из него был виден Поднебесный Помпей — далёкий, светлый, между платформами-секторами. Приус уходил вниз, а Помпей — вверх. И щель между ними была тонкой. Но достаточной, чтобы мечтать. Бет представляла, как в будущем окажется там, среди роскоши и настоящей жизни. Стать инженером-фильтровщиком высшего разряда. Не смену внизу, а кабинет наверху. Не трубы, а чертежи. Планы были у неё амбициозные.
— Беатрисс Коваль, урок уже начался, — раздался монотонный голос из динамика дрона. Бет вздрогнула, едва не разбросав планшеты. Пальцы сжались. Щёка покраснела. — Чем вы так увлечены?
— Простите. Я… Я задумалась. — Она собрала планшеты в одну стопку и, активировав тот, что с надписью «Математика», положила его перед собой. Несколько голов повернулись.
Кто-то шептался, кто-то фыркнул. Не более. За поведение во время уроков тут тоже делали пометки. Они отображались на браслете цветовыми индикаторами. Зелёный — отличник. Голубой — есть замечания. Жёлтый — средняя успеваемость. Оранжевый — хуже среднего. Красный — неспособен учиться, дальнейшее развитие бессмысленно. И красный был приговором. Работа без образования. Самая сложная. Самая малооплачиваемая.
Её позвал не человек, а дрон, паривший в воздухе с большой фокусирующей камерой вместо лица. Корпус слегка вытянутый, в нижней части — глаз для проектора. Дроны заменяли учителей. В штате числились люди — управляющий, ремонтный персонал, директор. Но в классах учили машины. Экономия. Лишённые эмоций. Лишённые сочувствия. В случае нарушения директор сам мог наблюдать через дрон потвидеоглазку. Такой учитель был идеальным фильтром и наблюдателем. Отсеивал хороших от плохих. Без ошибок. Без жалости.
Дрон пискнул. Заметка ушла в систему. Индикатор на браслете мигнул зелёным. Бет выдохнула. Она была отличницей и гордилась этим. Смена цвета была бы для неё приговором.
Она краем глаза ещё раз посмотрела в окно. На щель между платформами. Откуда шёл свет. И улыбнулась.
———
Уроки закончились ровно в 16:00. Браслеты были сданы в камеру хранения во избежание физического вмешательства и перепрограммирования. Камеры стояли вдоль стены на первом этаже, похожие на шкафчики. Бет сдала одной из первых, проверив, не сменился ли цвет — зелёный. Хорошо. Замечание было зафиксировано, но значения не придало. Сегодня она сдала реферат по «Водоочистительным фильтрам» на отлично.
В коридоре была суета. Кто-то выяснял отношения, кто-то рассказывал, как его отец сегодня с завода из Нижнего Яра принёс огромную слизину. Живую. Бет ничем этим не интересовалась. Она считала себя уже слишком взрослой для таких мелочей. Накинув бордовый глянцевый рюкзак на плечо, она направилась к выходу.
Чуть выйдя на крыльцо школы, за ухом она услышала мягкий, почти нежный мелодичный звук входящего звонка. Бет тронула мочку уха двумя пальцами.
— Да, мам.
— Бет, ты помнишь, что нужно зайти к бабушке и забрать у неё ионные батареи для дома? — в ухе возник голос мамы, и перед глазом возник мерцающий экран с её изображением.
Бет вздохнула. К бабушке шлёпать несколько кварталов, спустившись на сектор ниже по лифту.
— Мам, а папа не сможет? Он же на каре. Ему быстрее, а мне ещё…
— Мы с папой сегодня задержимся на работе допоздна. У нас тут небольшая… — голос оборвался, мама сделала паузу. — …В общем, ты сама понимаешь. Бабушке я уже сказала, что ты скоро зайдёшь.
— Ладно, — выдохнула она недовольно. — Но потом я сижу весь день у монитора.
— В 22:00 чтобы уже спала, — коротко ответила мама.
Мерцающий экран пропал. Бет поправила рюкзак и направилась через дорогу, пропуская электрокары, в сторону главной улицы.
Улицу разделяла магистральная дорога — широкая и всегда в движении. Вверху, выше десятиэтажного дома, нависала платформа верхнего сектора, растекаясь площадью на сотню квадратных километров, усиленная сверхпрочными балками, каналами и трубами. По некоторым местам, словно из неба, тянулись подъёмники для лифтов, объединяющие сектора. Бет направилась к ближайшему.
И всё это задекорировано огромным сборным экраном, состоявшим из сот. В таком состоянии он стоял уже несколько тысяч лет, и каркас кротогорода выдержал даже падение метеорита пару сотен лет назад. Экран менял в секторах Приуса положение дня и ночи — ровно так, как это было на Терре. Земле. Колыбели человечества. На Геонне это уже звучало как миф или легенда, но технологии были принесены именно оттуда, и никто не смел это оспаривать. Единственная вера человечества на Геонне — воссоединение с колыбелью.
Среднеэтажные застройки вдоль трассы походили на муравейники. Редкие магазины продуктов синтетического питания, ремонта для дома и разного рода забегаловок стояли в ряд ровно, как по команде «смирно». Семиэтажные исполины с балконами, с жёлтыми от света искусственного дня стенами и безжизненными днём окнами. Лишь неоновые вывески дешёвой продукции или бара красили эти стены.
Бет шла от дома к дому, считая шаги в уме, не сбавляя ритма, не обращая внимания на пролетающие мимо кары:
— …сто семьдесят три, сто семьдесят четыре, сто семьдесят пять, сто…
Бет замерла. Она услышала возню в переулке. Повернула голову. Те самые ребята со школы, старшие, кого-то пинали ногами.
— Не моё дело… — едва слышно сказала она и чуть было не сделала шаг дальше, но услышала обрывок фразы:
— …Мамкин огрызок.
Она запрокинула голову вверх и выдохнула. Сейчас она сделает то, чего не делала никогда. Не от жалости к мальцу, а из-за того, что он из себя представлял, когда она увидела его впервые — повреждённым, но не побеждённым.
Она развернулась и, сняв рюкзак со спины, взяла за лямку так, будто собиралась им драться, и направилась в переулок:
— Найти кого посильнее уже кольцо жмёт? — вдруг заявила она угрожающе, покачивая рюкзаком.
— Чего? — старший, тяжело дыша от собственных ударов, обернулся на Бет. Он расслышал, но захотел услышать ещё раз.
— Может, со мной подерётесь? — Бет встала спокойно. Будто уверена в своей победе.
Троица опешила. Последний перестал бить мальца ногой, и все трое встали клином к ней. У центрального блеснул имплант на голове — словно выдал ошибку.
— Ты свой страх где-то по дороге выронила? — с непониманием спросил центральный.
— Хочешь проверить и подраться с девочкой?
Трое переглянулись.
— Тогда у вас будет два исхода: либо вас отметелит девочка, либо вы отметелите девочку. Ни один из этих раскладов не понравится вашим друзьям в школе.
Извилина старшего шевельнулась. Он не был тупым — расклад был верным. Девчонок трогать для таких парней было табу, за редким исключением особо борзых. Бет не считалась такой в школе. Она всегда была в стороне, и вряд ли кто поверит, что она сама кинулась в драку, хотя она явно на это намекала.
— Да ну её. Пойдём, Рен, — потянул за собой парень сзади центрального. Он осмотрел её кривым взглядом, и они отступили, сделав привычный плевок в сторону побитого мальчишки у стены.
Бет выдохнула, когда троица скрылась за поворотом, пиная найденную коробку. Она действительно готова была драться — в конце их диалога напрягся центральный, и она это почувствовала. Как напряглось его тело. Как сжались кулаки. То, что она выдала им, было чистой импровизацией.
— …Семь, восемь, девять, — выдала она вслух ритмично. Опустила плечи, расслабляясь, и бросила рюкзак на землю, повернувшись к мальчишке. Он сидел на пятой точке, прислонившись к стене, чуть поджав ноги и свесив руки с колен. Взглянул на неё целым глазом снизу вверх:
— Ты следишь за мной? — сплюнул кровь, которая набилась на губе.
— Вот ещё чего, — выдала Бет, присаживаясь напротив, оглядывая повреждения. — Плохо выглядишь.
— А как я, по-твоему, должен выглядеть? — иронично сказал он. Попытался встать, но повреждённая нога не дала. Он скривился.
Бет поняла, что сказала очевидное. Но надо было что-то сказать, чтобы парень не вышел из-под контроля.
Она подтянула рюкзак ближе и расстегнула нижний карман. Сев в позе йоги на землю, подтянув под себя чёрную юбку, принялась что-то искать.
Поиски были недолгими. Скинув школьный хлам в сторону, Бет достала небольшую коробочку со знаком креста и выложила перед собой. От коробки слабо пахло спиртом и чем-то аптечным — резким, чистым.
— Ты всегда это с собой носишь? — удивился парень.
— Ага. — Она убрала рюкзак в сторону. — Отец подрабатывает дежурным медиком на работе. Его идея. — Ровно и спокойно сказала она, расчехляя коробочку. Спиртовые салфетки, бинт, вата, пакетики с адсорбентом, два шприца обезболивающего, спирт, ножницы и… бриллиантово-зелёный. Зелёнка. Парень изумился.
— Откуда у тебя зелёнка?
Бет посмотрела на него искоса. Зелёнка для этих мест была редким антисептиком — её заменяли другие аналоги, в основном простой бесцветный спиртовой раствор. А зелёнка, на основе вспомогательных веществ, могла лечить даже рваные раны — для людей здесь это было чем-то волшебным.
— А, ну, да. — Парень понял, что вопрос был глупым. Бет разорвала пакет с ватой и вытянула оттуда кусочек. Пропитала спиртовым раствором и сунула мальцу. Он принял.
Бет не хотелось касаться мальца. Не потому, что брезговала, а потому что позволила ему это сделать самому. Он был ей даже чем-то симпатичен. Не внешне. А характером. Такие волевые личности становились идеальными солдатами, если направлять их в нужное русло.
Парень пожал тремя пальцами ватку. Пахнуло резким медицинским спиртом. Он коснулся губы, поморщился.
— Тебе не кажется, что два раза встретиться при одном и том же случае — это уже странно? Тебя как звать? — вдруг спросила она.
— Ещё и клеится вздумала? — парень даже сам улыбнулся своей шутке.
— Вот ещё! — через смех выдавила она. — Не «Эй ты» же мне тебя называть, когда в следующий раз тебя будут бить эти трое.
Парень вытер губу предложенной салфеткой. Протёр лицо другой. Стал выглядеть уже лучше, но синяки и заплывший глаз не сотрёшь ни одной салфеткой.
— Рогбал зовут, — осмелился он.
— Понятно, Рогбал. Я Беатрисс, — она оглянулась в сторону, куда ушли трое, словно переживая, что те ещё вернутся.
— Би?
— Что «Би»? — не поняла она, вернулась к нему взглядом.
— Беатрисс как-то долго, — он поморщился. — Би — быстрее.
— Меня Бет обычно зовут, — она расслабилась.
— Бет — это мышь, — он чуть попробовал приподняться. — А Би — это пчела.
Бет даже не задумывалась об этом. А ведь верно. Мышь — хоть и летучая — прячется в темноте. Её суть не небо. Её суть — тьма, пещеры. Стоки. А пчёлы всегда тянутся к солнцу, к светлому. К будущему. Она одёрнула мысли.
— Ты в школе английский учишь, что ли?
— Не, мама из старых архивов нашла, — он вздохнул. — Наш сагнатский же на основе русского, английского и немецкого придуман. Ты знала?
— Что-то слышала. — Бет знала об этом хорошо, но решила поддержать парня в разговоре. — Ты молодец, что интересуешься таким. Только индикатор рассказывает, что учёба у тебя идёт не очень. — Бет расчехлила обезболивающее и поднесла к ноге. Рогбал отдёрнул, глянув на неё с недоверием. Бет замерла, глянув ему в глаза:
— Это обезболивающие. Успокойся.
Рогбал изучал её взгляд. Не врёт. Видит, что не врёт. И доверил ей ногу.
Закатав штанину, Бет быстро, словно делала это каждый день, воткнула тонкую иглу ему в икру. Нога онемела, потом вернулась чувствительность, а боль ушла на задний план — словно её убрали в сторону, как ненужную функцию, но не до конца.
— Перелома не вижу. Жить будешь. — Коротко оглядела его Бет, откидывая ампулу в сторону урны. — Идти сможешь? Далеко живёшь?
— Смогу, — смело произнёс Рогбал и решился встать. — Нет, недалеко.
Бет смотрела, как Рогбал выпрямился. Как робот, которого только что починили и он готов работать дальше. Он взглянул на свои руки — грязные, в крови, пахнущие спиртом и землёй. Оглядел себя, куртку, ощупал больную ногу. Всё в порядке. Бет собрала всё в коробку и закрыла, убрав в нижний карман рюкзака. Встав следом, они поравнялись. Рогбал был почти её роста. Чуть ниже. Бет подняла бордовый рюкзак, закинула за плечо и пошла к выходу стремительным шагом. Бабушка ждала, а дома ещё хотелось посидеть у монитора.
— До встречи, Роги, — бросила она и скрылась за поворотом, оставив Рогбала одного.
Глава 2 «Ба Нэя»
Направляясь по улицам Приуса в сторону лифта, Бэт думала отновом знакомом.
Какой незаурядный малый. Крепкий, упрямый, злой — как гвоздь, который не смог вытащить ни один молоток. Но именно эта крепость его и погубит, если не научится выбирать драки.
Она переступила трещину в плите, машинально отметив, как подошва кроссовка мягко продавила крошащийся край — тот осыпался, обнажив под собой серую, слежавшуюся подушку из песка и битого стекла. Пахло от неё старой пылью и чем-то кислым — будто где-то под землёй мокла и гнила изоляция.
«Дура, — сказала она себе. — Зачем полезла?»
Это была не жалость. Жалость она отмела сразу, ещё в школе, когда увидела, как Рогбал поднялся на ноги, будто ничего и не было. Но ведь кто-то мог её увидеть. Из школы. Из её потока. Кто-нибудь из тех, кто шёл домой по той же улице. Девочка-отличница, тихая, примерная Беатрисс Коваль, вдруг кидается в драку в переулке с тремя старшими? За мальчишку, который ей никто?
Достаточно одного слуха. Один слушок — и всё, конец. Не сдадут экзамены — сдадут одноклассники. Начнут приставать. Сначала просто шёпотом за спиной. Потом начнут задевать — исподтишка, чтобы не поймали. Толкнут в коридоре между уроков, обольют водой из крана в столовой, порвут тканевую наклейку с планшета, чтобы посмотреть, как она будет возиться, подбирая клочки. Начнут ждать её у выхода. Браслет-то у неё на руке, и любое «поведенческое отклонение» — это голубой. А голубой — это уже не «дополнительный год образования». Это «колледж». А это потеря лишних лет и мизерный шанс поступить в «Сагната-Абитрур» — лучший университет Помпея Приуса в Поднебесье. До шестнадцати цвет мог меняться — вверх и вниз. После шестнадцати он фиксировался. И тогда пути назад уже не было.
Бет сжала лямку рюкзака. Ткань под пальцами была шершавой и слегка влажной — от ладони, от неё самой, от нерва, который она гнала внутрь. Ноготь зацепился за маленькую торчащую нитку на шве. Бет дёрнула — нитка не поддалась, только впилась в подушечку пальца. Она оставила её в покое.
«Надо было пройти мимо. Надо было просто пройти мимо.»
Но перед глазами снова и снова вставал Рогбал: как он перевернулся на спину в школьном коридоре, как смотрел в потолок — не плакал, не звал на помощь, а просто ушёл куда-то внутрь себя. И потом — как он встал. Ровно. Не хромая. Хотя должен был. Тогда она не поняла, почему её это зацепило. Теперь поняла. Он держался за счёт одной только воли, и воля эта была не разрушительная — она была топливом. Такой может и в солдаты выйти. Или в трубу. Как повернёшь.
Бет отбросила мысли в сторону и, вздохнув, начала совершать свой обычный ритуал, который помогал ей концентрироваться:
— Раз, плита. Два, плита. Три, плита...
Она подошла к платформе, где уже стояли люди в ожидании лифта на нижний сектор. По бокам вдоль платформы росли кустарники для декорации. Уютно. Снимает стресс после рутины. Кто-то листал сводки новостей на планшете — экран отсвечивал в его очках, оставляя на сетчатке полосы. Кто-то разминал старую протезированную руку, с хрустом сжимая и разжимая пальцы из дешёвого полимера. Полимер был желтоватый, потёртый по краям, и пах — слабо, но отчётливо — горячей пластмассой и машинным маслом. Третий разговаривал с кем-то по нейросифу — глаза в сторону, губы едва шевелятся, перед ним мерцал полупрозрачный экран, висящий в воздухе. От экрана шло лёгкое голубоватое свечение, и по краям его бежали тонкие помехи, будто кто-то дышал на стекло.
Объединяло одно: все были уставшие. Каждый житель Приуса не жил, а выживал от зарплаты до зарплаты, выискивая халтурку, чтобы оплатить детям колледж. Но никто особо не жаловался — все в Приусе, если ты не тунеядец, зарабатывали ровно столько, чтобы не голодать. Ровно столько и чуть больше за переработку, чтобы посидеть ещё и в ночных барах.
