Недобитые

У левого сапога возле пятки разошёлся шов. До темноты оставалось несколько часов, поэтому Ренар прошил кожу провощённой нитью, поел и лёг спать, оставив ставню приоткрытой, чтобы вечерний звон у городских ворот разбудил его раньше полной темноты.

Проснулся он, когда на улицах уже зажигали фонари. Дождь прекратился, но крыши ещё блестели, с водостоков капало на мостовую; Ренар умылся, оделся и вышел из города вместе с последними путниками, успевавшими пройти ворота до их закрытия.

На этот раз к дорожному дому он не пошёл по тракту. За последними огородами свернул к лесу и дальше держался среди елей, откуда через просветы видел крышу кухни, верхнюю галерею и заднюю часть ограды; во дворе уже горели фонари, конюхи ставили лошадей на ночь, из общего зала доносились голоса.

За канавой Ренар остановился. Калитка снова стояла открытой, а брус, который он днём вернул на место, исчез; чуть дальше, между кустами и стволом старой ели, темнела неподвижная фигура.

Ренар остался под деревьями и стал ждать. По тракту прошла телега, затем двое людей с мешками, от кухонной двери до канавы добежала собака и вернулась обратно; человек в тёмном плаще не проводил взглядом никого из них, зато всякий раз поворачивал голову, когда во дворе открывалась дверь или кто-нибудь выходил к задней части дома.

Через некоторое время Ренар отошёл от канавы и направился вдоль леса к главным воротам. К открытой калитке он больше не приближался; из трёх путей отхода, нарисованных неизвестным доброжелателем, оставалось два.

Глава 3. Последняя ночь.

Пойманный зверь сперва рвёт силки. Потом учится ждать.Старая охотничья поговорка

Мужчина вышел из комнаты, застёгивая ремень, и не сразу прикрыл за собой дверь. Ильва осталась на краю лежанки, придерживая ладонью разорванный ворот рубахи, пока его шаги не прошли короткий коридор и не стихли в общей комнате; там заговорили громче, звякнула кружка, кто-то засмеялся.

Комната была тесной: лежанка у глухой стены, стол, табурет и узкое окно под самым потолком. За перегородкой находилась общая комната, из неё одна дверь вела во двор, другая — в коридор к Ильве; справа от дома стояла конюшня, дальше сарай и навес, у дальней стороны двора — отдельная постройка Горса.

За оградой сразу начинался лес. Днём между стволами ещё просматривалась дорога к югу, ночью оставались только редкие огни на тракте и шум ветра в елях.

За последние месяцы Ильва научилась различать людей Горса раньше по шагам, чем по голосам. Тот, что только что ушёл, ставил правую ногу тяжелее и после выпивки цеплял плечом косяк; второй шаркал пятками, словно сапоги были ему велики.

Горс ходил тише обоих и почти никогда не стучал. Сегодня его в лагере не было: после полудня он уехал с двумя людьми и крытой повозкой и к темноте не вернулся.

Ильва справилась со шнурком, убрала за плечо выбившуюся из косы прядь густых чёрных волос и положила руки на колени, пережидая дрожь в пальцах. Мужчина уже сидел за стеной, пил и смеялся, а тело всё ещё помнило его ладонь на затылке и ждало, что дверь откроется снова.

Они насиловали её с первой ночи после того, как убили её семью и увезли с собой. Поначалу Ильва дралась каждый раз, пока хватало сил: царапалась, кусалась, била лбом, однажды распорола одному щёку ногтями до крови.

За это её двое суток держали связанной и почти не давали воды. Горс потом присел рядом и спокойно объяснил, что всё станет проще, если она перестанет создавать лишние трудности.

Через несколько недель Ильва перестала тратить силы там, где трое взрослых мужчин всё равно могли прижать её к полу. Она не плевала в еду, не спорила из-за каждого приказа и сама протягивала руки, когда требовали связать; мужчинам понравилось то, что они приняли за покорность, и следить за ней стали хуже.

Ильва использовала это время. Она запоминала смены караула, привычки перед сном, скрипучие половицы, оружие возле очага и ключи, которые в отсутствие Горса вешали на гвоздь возле большого стола.

Один человек всегда обходил лошадей перед тем, как лечь, другой после третьей кружки обычно оставался у огня и засыпал там же. По вечерам Ильва могла почти по звукам определить, сколько времени у неё осталось до тишины.

За стеной тяжело поставили кружку. Дверца очага лязгнула о камень, кто-то подбросил полено; первый мужчина пил быстрее, второй растягивал вино и ещё должен был выйти к конюшне.

К рассвету Ильву собирались увезти. Об этом она узнала час назад, когда тот же мужчина принёс жидкую кашу и поставил миску на стол.

Ильва тогда сидела на лежанке, поджав ноги, и смотрела в пол ровно столько, сколько от неё ожидали. Мужчина не ушёл после того, как придвинул миску, а остался возле стола.

— Ешь всё. Завтра в дороге кормить никто не станет. Горс велел к рассвету быть готовой.

— Куда? Далеко повезут? — Ильва зачерпнула остывшую кашу и поднесла ложку ко рту.

Её интересовал не столько ответ, сколько сам мужчина. Если он знает маршрут, повезут её своими силами; если нет, к утру должны прийти другие люди.

— Какая тебе разница? Куда привезут, там узнаешь. Ешь.

Ильва проглотила ложку и провела краем по миске. Мужчина всё ещё стоял рядом и смотрел, не двигаясь.

— Слышала? — Он пнул ножку стола.

Миска дрогнула, немного каши выплеснулось на доски. Ильва удержала ложку и подняла глаза только на мгновение.

— Слышала. Повторять не надо.

Она снова принялась есть, однако мужчина не двигался. По тому, как он ждал, Ильва поняла, чего от неё хотят.

— Спасибо. Я доем.

Только после этого он усмехнулся и вышел. За ним остались запах вина, мокрой кожи и несколько капель воды с плаща.

Почти два месяца назад Ильва отказалась благодарить за кружку воды. Воду вылили перед ней на пол, следующую принесли только вечером другого дня; с тех пор нужные слова она произносила быстро, не вкладывая в них ничего своего.

Мужчинам нравилось слышать «спасибо», а ей было полезнее видеть, куда они после этого клали ножи и на какой гвоздь вешали ключи. Эта привычка уже не раз давала ей больше, чем открытый спор.

Ещё раньше ей объяснили, почему нельзя хвататься за первую возможность. Однажды дверь оставили незапертой, Ильва дождалась тишины, выбралась во двор и добежала до края леса; между деревьями её уже ждали двое.

Горс пришёл после побоев. Он присел перед ней, убрал с лица прилипшую к крови прядь и спросил, поняла ли она наконец, что уйдёт только тогда, когда ей позволят.

Ильва ничего ему не ответила. С того дня она перестала считать открытую дверь подарком.

Она подошла к двери и надавила плечом. Засов снаружи коротко звякнул в скобе; узкое окно оставалось прежним, раму по углам держали длинные кованые гвозди.

Через окно человек не пролез бы. Ильва знала это давно, но всё равно посмотрела на раму прежде, чем вернуться к лежанке.

Под нижней доской пальцы нашли щель. Ильва вытянула свёрток и развернула короткий обломок ножа, который несколько недель прятала там после уборки общей комнаты.

Один край металла она обмотала полосой ткани, срезанной с подола рубахи. Клинок получился чуть длиннее ладони и резал руку, если сжать слишком сильно, но до настоящего ножа возле очага ещё требовалось добраться.

В коридоре послышались шаги. Ильва сунула обломок за пояс, вернулась к столу и взяла ложку как раз в тот момент, когда снаружи отодвинули засов.

Вошёл второй мужчина. От одежды пахло конюшней, дымом и потом; в руке он держал пустую кружку.

Именно он поймал Ильву у деревьев во время подстроенного побега, а в первую ночь удерживал ей руки, пока остальные делали своё. Сам он приходил к ней реже других, но этого было достаточно, чтобы тело узнало его раньше мысли.

— Не доела? — Он кивнул на миску.

— Доем. Осталось немного.

Ильва заставила себя проглотить ещё ложку. Мужчина прошёл к окну, дёрнул раму и надавил ладонью на один из углов; раньше он этого не делал.

— Завтра без глупостей. До повозки пойдёшь сама, свяжут уже на дороге.

— Я поняла.

Ложка коснулась края миски громче, чем хотелось. Мужчина повернул голову и задержал на ней взгляд.

— Горс говорил, ты опять слишком много по сторонам смотришь. Без фокусов завтра.

— Здесь смотреть не на что. — Ильва провела ложкой по дну миски и лишь потом подняла глаза. — Я почти всё время сижу в этой комнате.

Мужчина постоял ещё немного, затем направился к двери. Перед выходом он снова посмотрел на окно, словно хотел убедиться в собственной правоте.

— Вот и сиди. До утра недолго.

Засов снаружи встал на место. Ильва дождалась, пока шаги уйдут к общей комнате, и поставила миску на пол.

Горс что-то заметил. Не настолько много, чтобы связать её на ночь или приставить человека к двери, но после рассвета привычный лагерь сменится повозкой, новыми людьми и, скорее всего, цепью.

Всё, что Ильва собирала месяцами, здесь потеряет смысл. Этой ночью нужно было либо выйти самой, либо снова начинать с нуля уже в неизвестном месте.

Она села возле двери и стала слушать. В общей комнате говорили двое, между фразами плескалось вино; ветер бил в ставню и время от времени поднимал край плохо закреплённого железного листа на крыше сарая.

Каждый порыв заканчивался одним и тем же глухим звоном, к которому за месяцы привыкли и люди, и лошади. Ильва знала, после какой кружки первый начнёт путать слова, сколько времени займёт обход конюшни у второго и где возле очага нельзя ставить ногу.

Одного она всё ещё не знала: что сделает сама, когда между ней и спящим человеком останется один шаг. В мыслях этот шаг всегда получался проще, чем в комнате за стеной.

Разговор постепенно редел. Первый мужчина дважды повторил одну историю, второй уже почти не смеялся; наконец за стеной заскрипел стул, открылась наружная дверь, и шаги прошли через двор к конюшне.

Собака возле сарая коротко гавкнула. Через несколько мгновений со стороны стойл звякнула цепь.

Ильва достала из-под лежанки вторую заготовку — тонкую металлическую полоску с загнутым концом. Засов ходил через две скобы на двери и входил концом в третью на косяке; между доской и рамой оставалась щель, в которую не проходили пальцы, зато проходил самодельный крючок.

Она ввела полоску под углом и нащупала металл. Крючок сорвался, царапнув дерево, и Ильва сразу замерла; за стеной продолжал потрескивать огонь, со двора доносилось фырканье лошади.

Вторая попытка удалась. Железный стержень медленно сдвинулся в скобах; Ильва тянула по нескольку пальцев, каждый раз придерживая его, чтобы тот не ударил о металл.

Когда конец вышел из крепления на косяке, дверь чуть подалась внутрь. Ильва удержала её ладонью и приоткрыла ровно настолько, чтобы видеть общую комнату.

В очаге оставались красные угли, одна лампа горела на столе, мужчина спал на лавке, запрокинув голову к стене; рядом лежал нож в ножнах, на полу стоял кувшин. Ильва дождалась ещё одного звона цепи со стороны конюшни и вышла.

До лавки было семь шагов. На третьем лежала доска, которая скрипела под пяткой, возле пятого стоял кувшин; Ильва обходила их десятки раз, когда её заставляли убирать комнату, и теперь прошла тот же путь босыми ступнями, не глядя вниз.

Мужчина продолжал храпеть. От него пахло вином, а губы время от времени шевелились во сне.

Ильва достала обломок ножа. Раньше она много раз представляла, как это сделает, но ни разу человек в её голове не дышал ей в лицо и не казался настолько живым в ту секунду, когда его собирались убить.

Левой рукой она зажала ему рот, правой вогнала металл сбоку под челюсть. Клинок вошёл тяжело, затем провалился глубже.

Мужчина проснулся сразу. Тело дёрнулось, локоть ударил Ильву в живот, пальцы сомкнулись на её запястье; из-под ладони вырвался хрип, и по коже потекла кровь.

— Тихо. Не дёргайся.

Она не знала, зачем сказала это. Собственный голос оказался легче чужого хрипа.

Мужчина забился сильнее. Ильва навалилась на него всем весом и дёрнула клинок; металл застрял, вышел только со второго рывка.

Пятка спящего ударила по ножке стола, кружка сорвалась с края и разбилась об пол. Шум прокатился по комнате, и Ильва ударила ещё раз, ниже первого прокола.

Она удерживала ладонь на рту мужчины, пока пальцы на её запястье не разжались. Под телом ещё несколько раз прошла судорога, потом лавка перестала дрожать.

Дверь со двора открылась раньше, чем Ильва успела подняться. Второй мужчина вошёл боком, придерживая створку плечом; взгляд сначала упал на разбитую кружку, потом на кровь возле лавки.

— Ты…

Ильва не дала ему договорить и сразу пошла вперёд. Между ними было слишком тесно для широкого удара: она направила снятый с пояса мёртвого нож снизу в живот, мужчина успел отступить, перехватил её запястье двумя руками и плечом вбил в край стола.

— Сука! Ты что сделала?! — Он рванул кисть вниз, пытаясь выбить оружие.

Ильва ударила коленом, попала в бедро и получила кулаком между щекой и виском. Перед глазами вспыхнуло белым, нож выскользнул и ударился о пол.

Мужчина схватил её за волосы. Кислое вино, пот, кожа — запах оказался слишком знакомым, и комната на мгновение исчезла; вместо стола под спиной снова был пол, чужие пальцы на запястьях и вес тела, который невозможно сбросить.

— Вот так лучше. Так я тебя помню.

Голос вернул комнату. Ильва наступила каблуком ему на стопу и вцепилась зубами в ладонь, державшую волосы.

Мужчина заорал и отпустил. Свободной рукой он ударил её между лопаток, а когда Ильва рухнула грудью на край стола, выхватил собственный нож.

Локоть Ильвы задел лампу. Масло плеснуло на доски, пламя погасло; остался только красный свет очага, в котором блеснул клинок.

Ильва ушла в сторону, но не успела полностью. Нож полоснул ниже левых рёбер, разрезал рубаху и кожу; под тканью сразу стало горячо.

— Далеко не уйдёшь. Горс тебя по кускам соберёт.

Мужчина тяжело дышал и вытирал прокушенную ладонь о штаны. Нож держал низко у бедра; Ильва двигалась вдоль края стола, стараясь не разворачиваться к нему раненым боком.

Он шагнул влево, затем резко пошёл справа. Ильва толкнула стол обеими руками, и тяжёлая мебель сдвинулась меньше чем на шаг, зато край попал мужчине выше колена.

Нога подломилась. Ильва бросилась вниз за своим ножом, схватила рукоять и развернулась на одном колене.

Мужчина уже тянулся к её плечу. Ильва ударила назад, клинок вошёл сбоку под рёбра.

Он выдохнул ей в лицо и навалился сверху. Нож вылетел из руки Ильвы, его собственный клинок прошёл возле виска и со скрежетом вошёл в половицу.

Мужчина бросил рукоять и обеими руками схватил её за горло. Дыхание у него уже рвалось, но веса и силы пока хватало, чтобы прижимать Ильву к полу.

— Тварь… Я тебя сейчас…

Договорить он не смог. Ильва упёрлась в его запястья, а перед глазами уже темнело; давление на шею вызвало знакомое желание перестать бороться и просто дождаться конца.

Нож торчал из доски возле её головы. Ильва отпустила одну руку противника, ухватилась за рукоять и выдернула клинок.

Первый удар скользнул по одежде возле ключицы. Второй вошёл выше, и хватка на горле сразу ослабла.

Мужчина завалился набок. Ильва выползла из-под него, не выпуская ножа, и отползла к столу.

Он ещё пытался подняться на локте. Изо рта шла кровь, дыхание свистело; взгляд метнулся к ножу Ильвы у стены.

— Не надо… Стой. Слышишь?

Ильва оттолкнула свой нож дальше ногой. Мужчина дёрнулся следом, рука подломилась, и он снова рухнул на бок.

Она помнила эту руку на своих запястьях. Помнила лес после первого побега и смех, пока её тащили обратно.

Ильва подошла и взяла нож обеими руками. Мужчина успел поднять ладонь, но клинок уже вошёл сбоку в шею над воротом.

После удара тело ещё коротко дёрнулось и обмякло. Ильва отступила к столу и опёрлась о него ладонями, потому что ноги дрожали, а пальцы не удерживали рукоять ровно.

Её вырвало рядом с разбитой кружкой. Вышла почти одна вода и каша, которую она заставила себя съесть перед этим.

Несколько минут Ильва сидела у стола, пока перестало темнеть в глазах. Потом подняла край рубахи: порез шёл наискось ниже левых рёбер, кровь стекала по боку, но не била и не наполняла рану рывками.

На полке возле очага лежала чистая ветошь. Ильва сложила ткань, прижала к порезу и закрепила длинной полосой вокруг живота; узел пришлось затянуть сбоку, чтобы он не давил на рану при ходьбе.

В общей комнате пахло кровью, потом и пролитым маслом. Ильва подняла опрокинутую лампу и отнесла подальше от очага, затем сняла с первого убитого связку ключей и ножны.

С соседнего стула она забрала короткий мужской плащ. Он был ей велик, но закрывал разорванную рубаху и держал тепло.

Во дворе ветер сразу пробрался под мокрую ткань. Низкие облака закрывали почти всё небо; справа чернела конюшня, за ней сарай и длинный навес, у противоположной стороны двора стояла небольшая постройка Горса.

Лес начинался сразу за оградой. Вершины елей качались в темноте, а со стороны южного тракта изредка доносился далёкий стук колёс.

Собака у сарая подняла голову и заворчала. Ильва остановилась за пределом цепи; последние недели она бросала псу объедки, когда её выводили во двор, и теперь он узнал голос.

— Тихо. Лежи. Я тебя не трону.

Пёс ещё немного поворчал, потом опустил морду на лапы. Ильва пошла к постройке Горса, придерживая ладонью повязку на боку.

Третий ключ подошёл к замку. Внутри пахло кожей, воском и горькой сапожной мазью; у дальней стены стоял сундук, под окном — стол, на деревянных крюках висело оружие.

Среди оружия висел её лук. Ильва узнала тёмную царапину на нижнем плече ещё у двери; рядом была снятая тетива, под крюком стоял колчан.

Из оставшихся стрел две были с испорченным оперением, остальные ещё годились. Ильва отложила негодные в сторону и взялась за тетиву.

Натягивать её пришлось медленно. Когда Ильва наклонилась, рана сразу потянула бок, поэтому она упёрла нижнее плечо лука в сапог и закончила стоя. Спина и плечи помнили привычное усилие, хотя руки за месяцы плена заметно ослабли.

В сундуке лежали одежда, ремни, несколько кошелей и пачка бумаг. Имена и цифры Ильве ничего не говорили, зато возле дна нашёлся небольшой кожаный мешочек с металлическими бляхами.

Большинство было обычными дорожными отметками с зарубками и буквами. Одна отличалась: круглая медная пластина с выбитым кругом и узким разрывом внизу.

Такой знак Ильва уже видела. Несколько недель назад во двор приехала крытая повозка, в которую посадили троих пленников из соседнего сарая — пожилого мужчину, женщину с распухшей губой и мальчика, который всё спрашивал, куда везут его мать.

Возле заднего колеса на коротком ремешке висела такая же медная бляха. Тогда Ильва решила, что знак принадлежит хозяину повозки; теперь такая же лежала среди вещей Горса.

Она сунула бляху в карман и взяла несколько монет. Там же нашлись твёрдый хлеб, копчёное мясо, сушёные яблоки, небольшая фляга и огниво; всё это ушло в свёрток вместе с запасной рубахой.

На стуле лежал пояс Горса, рядом стояли его обычные сапоги. Дорожных сапог и плаща не было, значит, он действительно уехал не на несколько часов по двору или к соседнему лагерю.

Ильва задержалась у стола, глядя на бумаги. Забрать всё она не могла, разбираться в чужих записях тоже было некогда; если Горс вернётся ночью, встречать его здесь она не собиралась.

В конюшне стояли четыре лошади. Две принадлежали людям Горса, третью запрягали в небольшую телегу, четвёртая хромала; брать лошадь Ильва не стала — по ночному лесу животное оставит след лучше любого человека, а на дороге её заметят издалека.

Она открыла наружный засов. Первую лошадь пришлось вывести за повод, две другие пошли следом; хромую Ильва оставила в открытом стойле.

У сарая собака снова поднялась. Ильва откинула крючок на калитке и отступила в сторону, оставляя проход свободным.

— Хочешь — иди.

Пёс несколько мгновений смотрел на открытую калитку, затем сорвался следом за лошадьми. Топот быстро ушёл между деревьями, и двор снова стих.

Ильва перенесла под навес две охапки сухой соломы, добавила щепу и старую рогожу. Сумку, лук и плащ сначала вынесла за ворота и спрятала за большим камнем у леса; если огонь разгорится раньше времени, возвращаться за вещами во двор не придётся.

В общей комнате очаг почти погас. Ильва набрала живые угли железным совком, перенесла в старой миске к навесу и высыпала под солому; сверху легли щепки и рогожа.

Сначала пошёл дым. Потом внутри соломы появился слабый огонёк и побежал по сухим стеблям.

Ильва не стала подбрасывать ещё. Ей нужно было, чтобы пожар разгорелся уже после того, как между ней и лагерем окажется лес.

Перед выходом она заглянула в дальний сарай. Там не осталось людей — только пустые цепи, два деревянных ошейника, старые одеяла и грязная солома; рядом в пристройке лежали ящики с зерном, инструмент и железные обручи для колёс.

Под навесом дым уже густел. Через открытую дверь общей комнаты были видны край лавки и ноги убитого; Ильва забрала вещи за камнем и ушла между елями, не выходя на дорогу.

Первые сотни шагов она прошла быстро. Земля после дождя была мягкой, в низинах стояла вода; Ильва выбирала старую хвою, корни и каменистые места, а у ручья вошла в воду и несколько десятков шагов двигалась по руслу, прежде чем выбраться ниже по течению.

За спиной между стволами постепенно появился оранжевый свет. Над лагерем поднимался дым, где-то далеко заржала выпущенная лошадь; Ильва посмотрела туда один раз и ушла глубже в лес.

Боль вернулась примерно через час. Шаг становился короче, левый бок тянуло при каждом подъёме; между двумя валунами Ильва остановилась, подтянула ослабшую повязку и съела немного хлеба.

Верхний слой ткани пропитался кровью, но дальше она почти не текла. Последние месяцы тело привыкло к четырём стенам и короткому двору, поэтому икры быстро налились тяжестью, ступни горели, ремень колчана натирал плечо.

До большого тракта Ильва вышла не сразу. Сначала по лесу стал доноситься скрип редких телег, потом между деревьями показалась сама дорога — широкая, разбитая дождём, с канавами по краям; она тянулась с севера на юг через леса северного Лоэрна.

По этой дороге к югу лежал Дом Дорожной Присяги, название которого Ильва несколько раз слышала от людей Горса. Она не знала, сколько до него идти пешком, зато понимала, что повозки отсюда выходят именно на этот тракт.

На полотно Ильва не ступила. Держалась выше по склону и шла параллельно дороге, пользуясь деревьями как укрытием; когда по тракту проходили люди, останавливалась ещё до того, как они могли заметить движение в лесу.

Ночью мимо прошли двое всадников с фонарём. Позже возле обочины остановилась телега с лопнувшим ремнём; возчик долго ругался, второй мужчина затягивал груз, и Ильва лежала в мокрой траве выше дороги, пока оба наконец не уехали.

К рассвету лес посерел. Мокрые стволы проступили из темноты, на траве блестела вода, и дорогу между деревьями стало видно дальше.

Ильва остановилась в неглубокой ложбине у старой сосны и сделала несколько глотков из фляги. Со стороны севера донёсся мерный тяжёлый стук колёс.

Она поднялась выше по склону и легла за кустами, откуда дорога просматривалась между мокрыми ветвями. Через несколько мгновений из-за поворота появились две серые лошади, тянувшие крытую двухосную повозку.

На козлах сидели двое мужчин. Третий ехал сзади верхом и держался так, чтобы видеть и дорогу, и задний полог.

Повозка двигалась на юг, в сторону Дома Дорожной Присяги. На выбоинах кузов тяжело качался, а из-под полога время от времени доносился металлический стук.

Ильва сначала решила переждать и уйти дальше своим путём. Потом заднее колесо попало в колею, кузов накренился, и возле оси мелькнула медь.

Она достала из кармана бляху Горса и сжала её в ладони. Повозка приблизилась, и на коротком ремешке возле заднего колеса качнулся такой же круг с узким разрывом внизу.

Ильва дождалась, пока всадник проедет мимо и скроется за деревьями. Только тогда она поднялась и посмотрела на дорогу, уходившую на юг.

Крытая повозка уже исчезала за следующим поворотом. Ильва спустилась со склона и пошла следом через лес, оставляя между собой и трактом полосу деревьев.

Глава 4. Последнее имя.

Пока имя не внесено — сомневайся.Когда внесено — исполняй.Из наставлений Дома Последнего Имени

Сорн сидел у окна третий вечер подряд и к кружке почти не притрагивался. Из харчевни через узкую улицу хорошо просматривался второй этаж дорожной канцелярии: три окна, два жилых, одно складское, если судить по тому, как редко там появлялся свет. К закату служащие расходились, после них оставались дорожный писец и молодой переписчик. Тот обычно выходил через четверть часа, запирал нижнюю дверь и уходил в сторону восточных кварталов. Писец задерживался дольше, ужинал у себя, ещё часа два работал при лампе, открывал окно вытряхнуть табак из трубки и перед сном гасил свет.