Невеста по ошибке для Тамерлана

Он швыряет телефон в стену. Тот разбивается с сухим треском, осколки стекла разлетаются по полу.

Каждое его слово впивается в меня, как нож. Я знала, что я для них никто. Но чтобы так… Так открыто, так цинично… Во рту появляется вкус меди и горькой желчи.

— Нет… — шепчу я, и голос мой тонкий, как паутина. — Это неправда…

— Неправда? — он снова смеется, и этот звук страшнее крика. Он в два шага оказывается передо мной, его тень накрывает меня с головой. Он пахнет ветром, яростью и чем-то спиртным. — А какая правда, а? Что ты святая? Что ты невинна, как этот твой взгляд, полный слез?

Он грубо хватает меня за подбородок, заставив поднять голову. Его пальцы впиваются в кожу, обещая синяки.

— Они сказали, что ты шлюха! Что ты уже была у них на побегушках не только как прислуга! И раз уж на тебе уже клеймо, то почему бы мне не воспользоваться тем, что и так испорчено?

— Нет! — это уже крик, вырвавшийся из самой глубины души. Я пытаюсь вырваться, но его хватка железная. Слезы, горячие и горькие, льются из глаз, заливая щеки. — Это неправда! Я никогда… Я не была с мужчиной! Никогда!

Он склоняется так близко, что я чувствую его горячее дыхание на своей коже.

— Врешь! — шипит он. — Все вы, женщины, лгуньи! Ты хочешь выглядеть невинно в моих глазах? Хочешь пощады? Пощады не будет. Раз уж ты грязная, то я сделаю тебя по-настоящему грязной!

Его свободная рука впивается в ворот моего платья. Раздается резкий звук рвущейся ткани. Хлопок звучит в тишине комнаты, как выстрел. Я ощущаю прикосновение холодного воздуха к обнаженному плечу, ключице.

Ужас парализует меня. Я не могу дышать, не могу бороться. Во мне нет силы, чтобы противостоять этой ярости. Только слезы текут безостановочно, беззвучно, а тело одеревенело в немом оцепенении, застыв в ожидании боли, унижения, насилия.

Он рвет ткань еще сильнее, обнажив тонкую сорочку под ней. Его взгляд, полный ненависти и презрения, скользит по моей коже, по трем родинкам у ключицы, по дрожащим плечам.

Резко разрывает платье и сорочку. И вот я обнажена перед ним. Меня трясет, колотит так, что зубы стучат. Дергает меня за ноги, вклинивается своим телом между моих бедер.

— Я сам проверю, какая ты шлюха, — рвет хлопковые трусики, что от них остаются лишь тряпочки.

Из меня вырываются всхлипы. Я хочу, чтобы это закончилось. Никогда мне не было так страшно! Если бы он просто захотел меня, я бы приняла и даже не плакала. Но сейчас я жду боли, и мне дико и жутко от этого. Кажется, что умру сразу.

Тамерлан смотрит на меня зло, и почему-то медленно касается меня там. Проводит пальцами. Затем плюет на них, и я чувствую, как его палец оказывается внутри. Глубже и глубже.

Боль пронизывает низ живота и поясницу. Вскрикиваю, захлебываюсь слезами, дергаюсь.

Он вытаскивает палец, смотрит на него ошеломленно, и замирает. Переводит на меня взгляд.

Его дыхание все еще тяжелое, но ярость в его глазах вдруг смешивается с чем-то другим. С недоумением. Он смотрит на мое лицо, залитое слезами, на мои губы, подрагивающие от беззвучных рыданий, на широко раскрытые глаза, в которых нет ни капли лжи, только чистый, животный, абсолютный ужас.

Я не притворялась. Я не играла. Я была на грани.

— Перестань, — его голос звучит хрипло, но уже без прежней ярости. Это команда, но в ней слышалась какая-то странная растерянность.

Я не могу перестать. Слезы текут сами, тело бьет мелкая дрожь.

Тамерлан вдруг заворачивает меня в одеяло. Садится на кровать, и вот я завернутая у него на коленях. Он прижимает меня к себе. Гладит по голове.

— Прости, маленькая, прости, — шепчет он, а мне кажется, что у меня галлюцинации. — Я идиот, прости, девочка, — выдыхает он тяжело, качает меня в своих сильных руках.

Глава 6.

Карина

Не помню, как уснула в его руках. Не слышала, как он ушел.

Проснулась полностью обнаженная, накрытая одеялом.

Обрывков платья и белья нет.

Зато на тумбочке лежит новая одежда.

И дверь открыта.

Этот факт доходит до моего сознания не сразу. Сначала я просто вижу прямоугольник пустого, освещенного коридора. Это кажется неестественной, неправильной, новой ловушкой. Он ушел и не запер ее. Нарочно? Забыл? Или ему было все равно?

Я медленно, будто со дна океана, поднимаю руку и трогаю ткань нового платья.

Дрожу, но уже не от рыданий, а от странной, леденящей пустоты, что наступает, когда ад отступает, оставляя после себя лишь выжженную землю.

Он не сделал этого.

Он мог. У него была сила, ярость, право победителя. Но он остановился. Почему? Потому что я плакала? Потому что я сказала, что невинна? Неужели в нем, в этом монстре из стали и гнева, нашлась какая-то зазубрина, о которую споткнулась его жестокость?

Шаги в коридоре заставляют меня вздрогнуть и вжаться в кровать. Но это не его тяжелые, уверенные шаги. Они были легче, быстрее. В дверном проеме возникает Залина.

Ее бесстрастное лицо не дрогнуло при виде меня. Ее острый взгляд скользит по открытой двери, по мне, и она молча, без лишней суеты, входит.

— Переоденься. И умойся.

Я беру одежду, мои пальцы дрожат. Встаю к ней спиной, стыдясь своей обнаженности, и быстро натягиваю чистую ткань. Платье было мягким и пахло чем-то медовым и цветочным.

Оборачиваюсь, а Залина уже собирает осколки телефона в небольшой совок, который принесла с собой. Она делает это методично, не спеша.

— Он… — я пытаюсь что-то сказать, но голос срывается.

— Хозяин уехал, — коротко отвечает она, не глядя не меня. — На несколько часов.

От этих слов мне становится одновременно и легче, и страшнее. Легче, потому что его не было. Страшнее — потому что он вернется. И что тогда?

Залина выпрямляется, держа в руках совок с осколками.

— Обед принесу через час. Дверь закрывать не буду. Не выходи из комнаты, — она смотрит на меня прямо, и в ее глазах я читаю не предупреждение, а скорее совет. Простой расчет: не усложняй. Не провоцируй.

Она уходит, оставив дверь открытой.

Я стою посреди комнаты, как идиотка, не зная, что делать с этой новой, пугающей свободой. Подхожу к двери и выглядываю в коридор. Он пустой и длинный, упирается в лестницу. Оттуда доносятся приглушенные звуки телевизора, чьи-то голоса. Жизнь дома идет своим чередом.

Делаю шаг назад. И еще один. Я не готова. Стены моей синей комнаты, еще недавно бывшие тюрьмой, теперь кажутся единственным укрытием.

Иду в ванную и умывается. Холодная вода обжигает кожу, смывая следы слез и позора. Я смотрю на свое отражение. Бледное лицо, красные, припухшие глаза. Но в глубине них что-то изменилось. Испуганная лань увидела, что охотник не выстрелил. И не понимала, почему.

Вернувшись из ванной, я не сажусь на кровать. Мне не сидится. Начинаю ходить. От окна к двери, от двери к окну. Мой взгляд падает на поднос с завтраком. Я не притронулась к нему утром. Теперь подхожу и беру кусок сыра. Действую на автомате.

Мысли путаются, возвращаясь к одному. Его лицо в последние секунды. Не ярость. Растерянность. Усталость. Его объятия. Его «прости, маленькая».

Он верил им. Он был готов увидеть во мне испорченную, грязную девчонку, достойную лишь насилия и смерти. А увидел… что? Плачущее, перепуганное дитя? И это его остановило?

Я подхожу к окну. Двор пуст. Никого. Только старый дуб и голые клумбы. Но теперь этот вид кажется иным. Он не враждебный. Часть мира, в котором я существую.

Проходит час. Залина приносит обед. Ставит поднос на комод. Смотрит на меня.

— Ты цела? — спрашивает она прямо.

Я киваю, не в силах вымолвить слово.

— Он не такой, — говорит она вдруг, тихо и так, будто сама с собой. — Он забывает, что люди бывают разными.

И уходит.

Не такой как кто? Как моя семья, что с легкостью предложила меня убить? Как те, для кого честь — это показная ложь?

К вечеру я снова слышу его шаги. Тяжелые будто он тащит на плечах что-то невероятно тяжелое. Он проходит мимо моей двери, не заглядывая. Я замираю, прислушиваясь. Вот он открывает дверь в свою комнату — она дальше по коридору. Вот дверь закрывается.

Не знаю сколько проходит времени. Я съедаю весь обед.

И вдруг…

Тишину разрывает звук, от которого кровь застывает в жилах. Взрыв, грохот. Затем сухой, короткий хлопок, знакомый даже мне по фильмам. Выстрел…

Следом — второй. Третий. Охранник за окном, тот, что бегал утром, грузно падает на камень, и темное пятно расползается по его спине.

Глава 7.

Карина

Ад начался в одно мгновение.

Из-за угла дома высыпают тени. Быстрые, приземистые, с оружием наготове. Чьи-то голоса, чужие, хриплые, выкрикивают команды. Ответные выстрелы — уже из дома, с первого этажа. Звон бьющегося стекла. Грохот опрокидываемой мебели.

Я застываю у окна, парализованная ужасом. Это не люди Тамерлана. Это нападение.

Моя семья? Или другие враги? Неважно.

Меня убьют здесь, в этой синей комнате, как собаку. Случайную свидетельницу.

Дверь в коридор все еще открыта. Из коридора доносятся крики, беготня, еще более оглушительные выстрелы, эхом раскатывающиеся по каменным стенам. Пахнет порохом и пылью.

Надо бежать. Но куда? Бежать в эту мясорубку? Остаться — значит, стать мишенью.

Внезапно в коридоре, прямо напротив моей двери, возникают двое чужих. В масках, с автоматами. Их глаза выискивают что-то по сторонам, останавливаются на мне. Один из них грубо кричит другому, тыча пальцем в мою сторону: «Нашел! Второй этаж!»

Меня искали. Целенаправленно.

Ледяной ужас сменяется животным инстинктом выживания. Я отпрыгиваю от окна, заваливаюсь за массивную кровать, прижавшись к стене. Сердце колотится так, что, кажется, вот-вот вырвется из груди. Дышать было нечем.

Я вижу их грязные ботинки на полированном полу.

— Где она? Черт, тут никого!

— Должна быть! Обыщи!

Один из них пинает ногой комод. Я зажмуриваюсь, молясь, чтобы меня не нашли. Чтобы они ушли.

И в этот миг в дверном проеме возникает он.

Тамерлан.

Он без рубашки, только в темных брюках, и все его тело напряжено, как у хищника перед прыжком. В одной руке — пистолет. Лицо — маска холодной, смертоносной ярости. Не бешенства, как утром, а сконцентрированной, профессиональной убийственности.

Он не кричит. Он действует.

Два выстрела. Быстрых, точных. Первый человек рухнул, даже не вскрикнув. Второй успевает повернуться, но пуля Тамерлана настигает его в висок.

Тела замирают на полу. В комнате пахнет кровью и порохом, едким и сладковатым.

Он стоит в дверях, грудь вздымается. Подходит и заглядывает за кровать.

— Выходи, — его голос хриплый, но твердый. — Сейчас же.

Я выползаю, дрожа всем телом, не в силах подняться на ноги. Он перешагивает через тело одного из нападавших, хватает меня за руку и рывком поднимает. Его пальцы обжигают кожу.

— Они пришли за тобой, — бросает он, тащит меня за собой в коридор. Его взгляд острый, как лезвие. — Твой милый дядя решил замять следы. Навсегда.

Мы выскакиваем в коридор. Он весь в дыму, с потолка сыпется штукатурка. Где-то внизу гремит перестрелка. Тамерлан тянет меня за собой, к лестнице, ведущей на первый этаж, но тут из-за поворота выныривают еще трое.

Тамерлан резко отталкивает меня назад, в нишу, и сам шагает вперед, стреляя на ходу. Один из нападавших падает. Двое других отвечают огнем. Пули со свистом впиваются в стены над моей головой, осыпая меня осколками штукатурки.

Я вжимаюсь в стену, закрывая рот рукой, чтобы не закричать.

Тамерлан двигается как демон, используя каждое укрытие. Еще один выстрел — и второй человек затих. Но третий успевает прицелиться.

Раздается глухой стук, и Тамерлан вдруг спотыкается, схватившись за бок. Из-под его пальцев проступает алая кровь.

— Сука… — шипит он, но не падает. С ревом ярости он всаживает в нападавшего всю обойму, пока тот не отлетает к стене и не замирает, сползая на пол.

Наступает тишина. Наш уголок коридора очищен. Но перестрелка в доме продолжается.

Тамерлан облокачивается о стену, его лицо белеет. Он тяжело дышит, и кровь продолжает сочиться сквозь пальцы, капая на пол.

— Иди… — выдыхает он, кивая в сторону лестницы. — Беги… через черный ход… во двор…

Я смотрю на него, на его кровь, на его страдающее лицо. Он ранен. Из-за меня. Он сказал, что они пришли за мной.

Страх все еще сковывает меня, но сейчас он другого свойства. Не за себя. За него.

Он был моим тюремщиком. Он угрожал мне. Но он только что убил трех человек, чтобы спасти меня. И сейчас истекает кровью.

Я не думаю. Я действую.

Бегу в комнату, хватаю простыню и возвращаюсь. Разрываю ее на части, подбегаю к нему. Он пытается оттолкнуть меня.

— Что ты делаешь? Убирайся к черту!

Я не слушаю. Сжимаю ткань в комок и с силой прижимаю к его ране. Он стонет от боли, его пальцы сжимают мое запястье, чуть не ломая кости.

— Держи, — шепчу я, глядя ему прямо в глаза. В них бушует буря — боль, ярость, и что-то еще… шок? — Держи это. Я не уйду.

Он смотрит на меня, не веря. На мою руку, прижимающую окровавленную ткань к его телу. На мое лицо, вероятно, белое как полотно, но решительное.

Где-то внизу раздается победный крик его людей. Похоже, атаку отбили.

— Глупая… — хрипит он, но его пальцы ослабляют хватку на моем запястье. Он не отпускает, просто… позволяет мне держать.

Мы стоим так в разрушенном коридоре, среди тел и дыма, он — истекая кровью, я — прижимая к его ране окровавленную тряпку. Враги. Пленник и тюремщик. Связанные теперь не только ненавистью и ошибкой, но и кровью. Его кровью.

И в грохоте боя, в предсмертных хрипах, в запахе смерти, я понимаю самую страшную вещь: я не хочу, чтобы он умер.

Глава 8.

Карина

Его кровь теплая и липкая. Она проступает сквозь ткань, окрашивая мои пальцы в багряный цвет. Этот цвет, этот запах — медный, острый — въедается в сознание. Я держу ладонь прижатой к его ране, чувствуя, как под кожей пульсирует жизнь.

Его люди находят нас в разрушенном коридоре. Видят меня, прижимающую окровавленную ткань к телу хозяина. В их глазах читается шок, недоверие, но кризис не оставляет времени на вопросы.

— Босс! — кто-то кричит.

— Идиоты, — шипит Тамерлан, его лицо заливается потом, но взгляд ясен и полон ярости. — Не стойте столбом! Прочесать периметр! Должны остаться живые! — с трудом выдавливает из себя.

Меня оттесняют. Кто-то из мужчин, более опытный в боевых ранах, сменяет меня, наложив давящую повязку. Тамерлана несут в его спальню, превращенную в импровизированный лазарет. Я следую за ними, как привязанная, не в силах уйти. Инстинкт борется с чем-то иным, более примитивным: я не хочу его смерти.

Его спальня такая же строгая, как и он сам: минимум мебели, темные тона, огромная кровать. Его укладывают. Тут же появляется доктор — суровый мужчина с чемоданчиком, не задающий лишних вопросов. Я стою в углу, прижимаясь к стене, в окровавленном платье, чувствуя себя призраком.

— Пуля прошла навылет, — сообщает доктор, обрабатывая рану. — Повезло. Но потеря крови значительная. Покой и уход.

Когда доктор уходит, в комнате остаемся мы двое и Залина. Она молча подает мне влажное полотенце. Я машинально вытираю руки, смывая его кровь. Она кажется вездесущей.

— Ты, — хрипло зовет Тамерлан. Он лежит, прикрыв глаза, но в сознании.

Делаю неуверенный шаг вперед.

— Почему? — его вопрос звучит как удар. Он открывает глаза, и в них бушует буря. — Они пришли за тобой. У тебя был шанс сбежать. Или просто дать мне истечь кровью. Почему ты этого не сделала?

Я не знаю, что ответить. Правду? Потому что так надо? Это было бы самоубийством. Ложь? Он почувствует.

— Вы были ранены из-за меня, — тихо отвечаю, и это только часть правды. — Я не могла просто уйти.

Он смотрит на меня, пытаясь разгадать загадку. Его взгляд скользит по моим рукам, по пятнам крови на моей коже, по моему лицу.

— Выйди, — сказал он, наконец, но без прежней грубости. Это просьба, полная боли и смущения.

Я выхожу. Залина следует за мной.

— Комната господина повреждена, — сухо говорит она. — И ему нужен уход. Ты будешь делать это.

Это не предложение. Это приказ. От него или от нее — не имело значения. Моя миссия продолжается. Теперь официально.

Следующие дни сливаются в одно пятно: смена повязок, лекарства, бульоны. Дом напоминает военный лагерь после боя. Повсюду ходят вооруженные люди. Воздух пропитан напряжением и подозрением. Я слышу обрывки разговоров: «предательство», «утечка», «кто-то внутри».

Я тень в его комнате. Тамерлан ужасный пациент — нетерпеливый, раздражительный, грубый. Он ненавидит свою слабость. А я ее постоянное напоминание.

— Не смотри на меня так, — бросает он, когда я приношу еду.

— Как?

— Как будто я хрустальная ваза. Я не сломаюсь.

Но по ночам, когда его мучает боль и жар, он бредит. Зовет брата. Проклинает врагов. И иногда, в самые темные моменты, он шепчет: «Почему ты здесь? Кто ты?»

Я сижу рядом в кресле, не сплю, и слушаю. И по кусочкам собираю картину его боли. Он не просто мститель. Он брат, который не смог защитить. Человек, чей мир рухнул в один миг. И в этих ночных откровениях монстр начинает обретать человеческие черты.

Однажды ночью он просыпается от кошмара, весь в поту, с диким взглядом.

— Карина? — его голос хриплый от сна.

— Я здесь.

Он долго смотрит на меня в полумраке, его грудь тяжело вздымается.

— Подойди, — говорит он тихо.

Я подхожу к кровати. Он лежит, закутанный в простыни, его мускулистое тело, обычно такое собранное, сейчас выглядит истощенным. Рана краснеет на его боку.

Он протягивает руку и касается моей руки. Просто кладет свою горячую ладонь на мою холодную кожу. Это не захват, не угроза. Просто прикосновение.

— Твои руки... всегда холодные, — бормочет он. — Как у призрака.

И тогда я понимаю. Он боится, что я призрак. Что я исчезну. Что все это — сон его воспаленного сознания.

Этот момент странной, хрупкой близости страшнее любой его ярости.

Шли дни. Рана затягивалась. Сила возвращалась к нему. И с ней возвращалась его мощь, его властность. Но что-то между нами изменилось. Грубая стена неприязни дала трещину, и сквозь нее пробивалось что-то опасное и неизбежное.

Он начинает замечать меня. Не как пленницу или обузу. Как женщину. Я вижу, как его взгляд задерживается на изгибе моей шеи, когда я наклоняюсь, чтобы поправить его подушку. Как он следит за движениями моих рук. Как его дыхание слегка сбивается, когда я нахожусь слишком близко.

Напряжение растет. Оно витает в воздухе его спальни, густое, как мед, и горькое, как полынь. Мы как два магнита, отталкивающиеся и притягивающиеся одновременно. Он — из-за своей ненависти к слабости и невыносимого влечения. Я — из-за страха, долга и странной, зарождающейся жалости, которая грозит перерасти во что-то большее.

И я знаю, что скоро стальная пружина его воли сорвется. И когда это случится, его страсть, копившаяся неделями в беспомощности и ярости, обрушится на меня. И я не знаю, чего бояться больше — его гнева или его желания. Потому что мое собственное тело начинает отвечать ему тем же — предательской дрожью, внезапным жаром, ночным ожиданием его прикосновения.

И когда он, наконец, полностью поправляется, когда его рана становится всего лишь розовым шрамом, я понимаю, глядя в его глаза, в которых пляшут демоны голода и одержимости, что отсрочка закончилась. Буря приближается. И на этот раз ее нельзя будет остановить окровавленной тканью или слезами.

Глава 9.

Карина

Он снял повязку неделю назад. С тех пор в доме воцарилась новая тишина. Не тишина затишья, а тишина перед выстрелом. Он снова стал тем стальным хозяином своих владений, но что-то в нем сломалось и пересобралось заново. Его взгляд, всегда такой прямой и жесткий, теперь задерживается на мне дольше, тяжелее. Он ищет. Вынюхивает. Как хищник, который учуял кровь, но не может найти источник.

Я стала его тенью, но теперь он сам повсюду преследует меня. Его присутствие становится физическим, почти осязаемым. Когда я прохожу мимо, воздух сгущается. Когда я наклоняюсь, чтобы поднять что-то, я чувствую его взгляд на своей спине, жгучий, как прикосновение. Мы не говорим ни о чем, кроме необходимого, но каждый взгляд, каждое молчание между нами наполнено невысказанным.

Сегодня вечером я приношу ему ужин в кабинет. Он сидит за массивным столом, разбирая бумаги. Рана зажила, оставив лишь розовый шрам, который я видела, когда он переодевался. Шрам, который я помню под своими пальцами.

— Поставь там, — он не смотрит на меня, кивнув на свободный угол стола.

Я делаю, что сказано, и поворачиваюсь, чтобы уйти.

— Останься.

Его голос тихий, но он звучит как щелчок плети. Я замираю.

— Не хочу есть в одиночестве, — он откидывается на спинку кресла, и его глаза, наконец, смотрят на меня. В них горит тот самый огонь, которого я боюсь и которого жду. Огонь голода, который не имел ничего общего с едой.

— Сядь, — приказывает он.

Я медленно опускаюсь на краешек кожаного дивана напротив. Он встает, обходит стол и садится рядом. Слишком близко. Его бедро почти касается моего. Жар от его тела обжигает меня даже через слои одежды.

Он берет виноградную гроздь с тарелки, его пальцы, сильные и ловкие, сжимают ягоду.

— Открой рот, — говорит он мягко, но в его тоне нет места для возражений.

Я застываю, сердце колотится где-то в горле. Это игра. Унизительная и опасная. Но я слушаюсь. Медленно открываю рот.

Он кладет ягоду мне на язык. Его пальцы касаются моей нижней губы, шершавые, горячие. Вкус лопнувшей сладости заполняет рот. Я не могу оторвать от него глаз. Его взгляд прикован к моим губам.

— Они сказали, что ты грязная, — шепчет он, его лицо так близко, что я чувствую его дыхание. — Они сказали, что ты шлюха. Но твои глаза… твои глаза говорят мне другое. Они кричат о том, что ты никогда не принадлежала никому. Я был не прав. Сделал тебе больно.

Он проводит большим пальцем по моей губе, стирая каплю сока. Его прикосновение заставляет меня вздрогнуть.

— Я ненавижу тебя, — выдыхает он, и в его словах нет правды. Только боль и ярость от того, что он чувствовал. — Ты вошла в мой дом, в мою месть, и все испортила. Ты заставила меня сомневаться. Ты заставила меня чувствовать.

— Я ничего не делала, — шепчу я, мои пальцы впиваются в кожу дивана.

— Врешь! — его рука хватает меня за подбородок, но не больно, а с какой-то отчаянной силой. — Ты дышишь. Ты смотришь. Ты просто есть. И это сводит меня с ума!

Он наклоняется и прижимается губами к моим. Это не поцелуй. Нападение. Взрыв сдерживаемой месяцами ярости, страха и желания. Его губы жесткие, требовательные. Он не просит — он просто берет.

Я замираю, парализованная. Но затем что-то во мне ломается. Возможно, та самая пружина страха, что была сжата слишком долго. Возможно, та часть меня, что играла роль, вдруг захотела стать реальностью.

Я отвечаю ему.

С тихим стоном я открываю рот под его натиском. Мои руки поднимаются и впиваются в его плечи, не чтобы оттолкнуть, а чтобы удержаться. Мир сужается до вкуса его губ, до запаха его кожи — кожи, мыла и чего-то дикого, неизведанного.

Он рычит, его руки скользят по моей спине, срывая с меня платье. Ткань рвется с треском. Холодный воздух касается обнаженной кожи, но мне жарко. Так жарко, что я горю.

Он отрывается от моих губ, его дыхание тяжелое и прерывистое. Его глаза пылают в полумраке кабинета.

— Это твой последний шанс сказать «нет», — хрипит он. — Скажи это, и я остановлюсь. Солги мне, и я поверю.