Агапэ

Светлана Ильина

Агапэ

Пролог

Византия. Осень 602 года. Грубый и свирепый сотник Фока жестоко убил императора Маврикия, его сыновей и приближённых и захватил власть.

Ликующая толпа жаждала перемен и приветствовала его в безумном ослеплении:

— Христе, услыши нас! Да живёт император Фока и императрица Леонтия!

Однако низкорослый, рыжий, с густой бородой и широкой грудью, с обезображенным шрамом лицом, Фока, более походивший на варвара, чем на императора ромеев, вскоре заставил граждан с плачем вспоминать о временах свергнутого и убитого Маврикия. Позднее и бесплодное раскаяние охватило византийцев «с тех пор, как во дворец вторгся этот калидонский тиран, закованный в железо, этот полуварвар из племени киклопов, этот распутный кентавр, для которого царский престол был лишь ареной для пьянства».

(Визант. историк Феофилакт Симокатта VII век)

Некий богоносный муж, имеющий дерзновение к Богу, услышав о царских злых делах, возопил ко Господу:

– Господи Боже! Чего ради Ты прогневался на народ Свой и послал такого царя-тирана? За что такое наказание? Чем провинился народ Твой, что Ты предал его во власть такого кровожадного волка?

И было сему богоносному мужу от Бога откровение:

– Много-де Я старался найти царя похуже, чтобы наказать народ за его своеволие, но не мог обрести хуже Фоки. Ты же впредь не искушай судеб Божиих.

(Хронист Дорофей Монемвасийский)

Глава 1

Руки Елизария слегка дрожали. Он ощущал холод и приятную гладкость серебра, но смотрел не на дорогой оклад, а на ласковый лик Богородицы, прижимавшейся щёчкой к Божественному Сыну.

— Радуйся, Матерния щедроты Твоя на нас изливающая, радуйся, отчаянным надежду возвращающая, — шептал он слова акафиста, смахивая непрошенные слёзы.

Оранская или Владимирская икона оделась в дорогую, бесценную по нынешним временам ризу и ещё лежала на престоле, ожидая почётного места на иконостасе. Долгонько прихожане собирали средства. Елизарий уж и не надеялся, что доберёт нужную сумму. Ан нет, с начала Великой войны доброхотов и молитвенников даже прибавилось — смертушки да суда Божьего все боятся. Небось на этом свете проживут без веры, а уж на том не получится.

— Показывать Тебя, Матушка, или спрятать до лучших времён? — шептал Елизарий, благоговейно поглаживая тонкие ручки Богородицы, — а вдруг соблазнятся да украдут? Как же мы без Тебя останемся? Времена нынче, Сама ведаешь, тяжёлые, без Твоей помощи никак. С войны кто вернулся — того и не узнать: вроде свой, а смотрит ровно зверь дикий. Как царя-батюшку скинули, так и взбесился народец. Ещё и в Петрограде переворот учинили, мало им революции. Сколько ж это будет продолжаться? — вздохнул он, посмотрев в тёмное зимнее окно.

Икону привезли из города тайно. Елизарий растолкал старичка-сторожа и велел открыть храм без лишних вопросов. Мастеровой дождался, пока тот уйдёт обратно в сторожку, и по знаку Елизария внёс святыню в храм. Заплатив остаток за работу да за дорогу, Елизарий благословил паренька и отпустил, наказав никому не сказывать.

— Что ж я, не понимаю? Вот те крест, отче, — забожился было тот.

— Ладно, не божись, верю-верю, — спровадил его Елизарий. Уж больно не терпелось развернуть холстину.

И вот теперь, разглядывая икону, он засомневался, нужно ли её показывать?

— Нет, Матушка, от татей мы Тебя, конечно, охраним. Ставни на окнах надёжные, а двери и подавно. Только нынешние воры-разбойнички и среди бела дня придут. С войны, почитай, чуть ли не все с оружием возвратились. Ну не драться же мне с ними, — вздохнул Елизарий, — и не по чину, и не по силам мне. Так как же быть-то?

Буммм! Елизарий подумал, что почудилось. Но нет… Бумм, бумм, бумм..

— Да что ж такое? Кто в набат ударяет? — всполошившись, он выбежал на улицу, глянуть на колокольню.

В темноте звонаря видно почти не было, но каким-то шестым чувством Елизарий понял, что это Сенька-дурачок.

— Ты что же делаешь, ирод? Чего народ полошишь? — стоя внизу, кричал Елизарий. Однако слова его покрывал звучный гул.

Всполошённый сторож выскочил из сторожки и подбежал к Елизарию:

— Никак пожар, батя?

— Да нет никакого пожара, — с досадой прокричал он, — народ полошит только зря…

Нет, не зря, — прозвучало в душе, — не зря…

Сенька всё звонил, но Елизарий уже не ругался, всё осознав.

— Зажигай-ка ты паникадило, брат, — повернулся он к сторожу, — будем молебен служить.

— Ночью? — вытаращил глаза тот. — Не Рождество, чай, и не Пасха.

— Вторая Пасха у нас. Матерь Божья пришла.

Народ прибежал с вёдрами, еле одевшись: мужички полушубки на тельняки накинули, бабы и волосы не успели прибрать. Каково же было их удивление, когда они увидели открытый, ярко освещённый храм, и Елизария в полном облачении, ожидавшего их в притворе.

— Матерь Божия посетила нас, православные! Будем молиться!

Как были в исподнем, так и построились для поклонения иконе, установленной посреди храма. Ропот тут же смолк, и даже те, кто и не ходил на службы, не мог не приложиться к святыне. Серебряный оклад с полудрагоценными камнями, освещаемый десятками свечей, блистал, притягивая взгляд. На молебне мужики и бабы стояли как приворожённые, не отрывая глаз от Оранской иконы, истово молясь и крестясь на радость Елизарию.

Ему не хватало лишь чтеца — Ивана. Тот, повоевав пару лет, вернулся после лёгкого ранения возмужавшим и даже поумневшим, но в церковь ходить перестал, всё шатался где-то, бедовый. Не было его и сегодня. Звал его Елизарий обратно, совестил, да всё бестолку — тот лишь отмахивался.

— Отец, чего ты лезешь со своим Богом? И так надо мной товарищи смеются, мол, дьячок-дурачок. Я работу в городе нашёл, — упрямо тряхнув светлой чёлкой, отрезал он.

Что за работа — Елизарий не спрашивал. Его больше заботило, что он остался без чтеца. Выручал староста Назар Ермолаевич. Читал он солидно, громко, но уж больно медленно, почти по слогам. Прихожане косились, однако терпели.

В конце молебна, Елизарий вышел на солею и оглядел народ.

— Вот, дорогие мои, когда-то давным-давно угодно было Пресвятой Богородице освятить явлением Своей иконы Славенову гору. Место там было страшное. Тёмный, непросвещённый народ устраивал там мольбища языческим богам. Теперь там не Славенова гора, а Оран-поле, а вместо языческого капища Оранский монастырь. Наша икона — это список с чудотворной иконы. Теперь мы сделали ей достойный оклад. Сколько чудес сотворила Матерь Божия! Сколько солдатиков спасла Она по вашим молитвам! Так ведь, православные?

Бабы плакали, кивая. Мужички крестились. Елизарий почувствовал, что впервые за последний год их сердца были доверчиво открыты.

— Каюсь, что сомневался я, показывать ли вам эту святыню, — вдруг признался он и посмотрел на хитро улыбающегося Сеньку-юродивого, — но Сама Матерь Божия дала знак мне, что обязательно нужно показать. Не мы распоряжаемся этой иконой. Сама Богородица теперь будет блюсти её. Будем достойны мы — будет и икона среди нас, а нет — уйдёт, тогда и с нами, что будет — один Господь ведает.

Ошибался Елизарий — Иван был в храме. Стоял он в тёмном уголке, никому не видимый. Уж он знал храм как свои пять пальцев. Считай, с детства здесь. Сначал отцу помогал, потом Елизарию. А только сейчас не до службы ему было, даже к иконе не приложился, хотя и тянуло. Нет, сегодня он смотрел в другую сторону — на девушку. Марью. Так их и дразнили в детстве — Иван да Марья. С её именем всю войну тяжёлую прошёл, думал-мечтал, как придёт с фронта да сватов пошлёт. Однако Марья ещё согласия не дала.

— Обожди, Ванька, я ещё не решила, кто мне больше люб — ты али кузнец, — со смешком огорошила она, накручивая на палец рыжий локон, выбившийся из косы.

Они прятались за сараем. Осеннее заходящее солнце последними лучами освещало её лицо. Вся-то она была солнечная, в веснушках на круглых щёчках, волосы — чисто огненные, губки алые прикрывали мелкие белоснежные зубы. Хохотушка и первая на селе певунья, она будто канатом привязала к себе Ивана. Только знал он, что отец её завернёт его сватов — уж больно важный был Михаил Андреевич. Знал и то, что к нему относился плохо, не уважал, потому как Иван вместе с отцом, служа в храме, богатства не нажил.

— Ты же обещала? — вспыхнул он.

— Что? Не бреши, ничего я не обещала. Ты когда на войну ушёл, мне всего пятнадцать было. Что я могла понимать, дурочка?

— А сейчас, значит, поумнела? — мрачно спросил Иван.

Зелёные глаза Марьи хитро сощурились.

— Может, и так. А вообще-то, ты обещал, что на работу устроишься, чтобы нам сразу в город переехать. С отцом уж больно тяжко жить, — со вздохом поведала она.

— Так я устроился, Марья, — горячо зашептал Иван, подходя ближе к девушке и беря её за руку, — скоро мне и комнату в городе дадут, а ещё… — он подбоченился, — кожаную куртку обещали подарить.

— Кожаную? — Марья вдруг нахмурилась. — Так ты куда устроился? В охранку, что ли?

— Охранка при царе была, а сейчас всё по-новому. Военно-революционный штаб у нас. Ясно?

Знала бы Марья, сколько раз он упражнялся выговаривать чужеродные слова.

— А-а, — протянула она, — и что же… ваш штаб делает? Заседает али что?

Иван хмыкнул.

— Скажешь… Мы с бандитами да с контрой боремся.

Вздохнув, Марья покосилась на родительский двухэтажный дом и тихонько высвободила руку.

— Денег небось не шибко заработаешь, вот если б торговлишкой промышлял… Отец согласия не даст.

— Увидишь, приеду через месяц, не узнаешь меня, — сердито ответил он.

Вот и приехал. Домой к девушке зайти не решился, всё стоял-высматривал, не выйдет ли Марья. Так и стоял до вечера, совсем замёрз в плохоньком полушубке — зима выдалась морозной. Тени от забора становились всё длиннее, в деревенских избах свет зажгли, а её всё не было.

— Неужто не покажется? Договорились же…

Днём встретились в лавке. Марья зашла первой — он за ней.

— Выйдешь вечером? — шепнул он, — буду ждать возле сарая.

Она только зыркнула изумрудными глазами, ответить при лавочнике, навострившем уши, постеснялась.

И вот он ждал. А тут вдруг набат… И Марья, и родители кинулись первыми, благо, жили ближе всех. За ними побежал и Иван. Теперь снова в тени стоит и ей любуется.

Марья за два года ещё больше вытянулась, фигурка что тебе статуэтка, какие господа на полки ставят, а уж лицом всегда была люба…

— Марья, Марья, люблю тебя, — шептал он.

Она словно почувствовала — заозиралась, платок поправила, плечиком повела…

— Нет, с согласия твоего отца или без, а будешь ты моей. Декрет не даром выпустили — теперь родителей спрашивать не обязательно. Да и венчаться тоже. Комнату в новом году уж точно дадут, туда я тебя и увезу, — повеселев, решил Иван.

Глава 2

Рождество Христово всей деревней готовились справлять шумно, будто и не было ни революции, ни войны. Правда, мужиков поубавилось и прибавилось чёрных вдовьих платков. Но в целом за три военных года деревня без дикого пьянства и драк будто даже похорошела. Из города приезжала мануфактурная лавка, и на пособия за мобилизованных кормильцев бабы покупали и патефоны, и картины, и наряды. Так было до осени 1917 года. После революции в воздухе повисло странное волнение или растерянность — что же дальше? Что новая власть придумает? Однако пока всё шло по-старинке.

На праздничной обедне на радость Елизарию набился полный храм. Чудотворная икона посверкивала серебряным окладом с разноцветными каменьями, и Божия Матерь, будто Царица в дорогом одеянии, милостиво оглядывала приходящих к Ней.

Всё было чинно, если бы не Сенька-дурачок. Давно уж Елизарий хотел с ним поговорить, а тот будто прятался от него. А если и сталкивался с Елизарием, то всё загадки загадывал:

— Ходит хам по лавке в каменной рубашке. Выйди, хам, вон! Чуешь, Елизарий? Выгоняй хама!

Слышал Елизарий когда-то эту загадку про дым, да только Сенька так яростно в окно грозился своей клюкой, что чувствовалось, что хамом он человеческую душу называет.

— Скажи толком, мил человек, — не выдержал Елизарий, — чего тебе Господь-то открыл? Кто хам-то?

Но Сенька только хитро улыбался и, затянув покрепче верёвку на худых, протёртых штанах, быстро шлёпал босыми ногами восвояси.

А сегодня новый номер выкинул — принёс в храм с улицы целый мешок щепок и стал возле каждой иконы рядом класть, будто подарок какой.

— Ты что же, охальник, делаешь? — возмутились бабы, — чего тут мусоришь? А щепки зачем? Никак пожар решил устроить? А ну, кыш отсюдова!

Назар Ермолаевич всё слышал, но не мог отлучиться из алтаря.

— Что там Сенька-то опять учудил? — после службы устало спросил Елизарий, снимая облачение.

— Так это… давай, отец, помогу… Сенька-стервец возле каждой иконы щепок набросал… Убирай теперь за ним. Вот ведь дурень.

— Не скажи, Назар, — покачал головой Елизарий, — не простой он дурень, а человек Божий. Знак это.

— Скажешь тоже, батя, — Божий… Обыкновенный умалишённый, а ты — знак, знак… Что за знак-то?

— После поймём. Пошли, Назар, помогу тебе убрать.

— Да иди домой уж, отец, бабы приберут. А гармошку-то слышишь? Ишь, наяривает Петька Ломовой. На левой руке два пальца осталось, а играет, будто пятью.

В худое, щелястое алтарное окно донеслась залихватская музыка с площади возле трактира. Несмотря на рождественский мороз, деревенские веселились. Елизарий усмехнулся.

— С войны вернулся, чего ж не радоваться? Да и вообще — праздник всё-таки.

Однако сам Елизарий не особо радовался. Как началась Великая война, так и навалилась на сердце тяжесть. Молился он вместе с бабоньками за их благоверных, а у самого душа скукоживалась от скорбных мыслей, от того, что вокруг творилось. Изменился народец, озлобился. То ли после войны, то ли после революций этих проклятых мужик стал на себя не похож — ни тебе сердечности, ни простоты. В глазах появилась настороженность, будто у зверей диких.

В городе пошли аресты. Елизарий волновался за Поликарпа — всё ж царской власти служил. Арестовать его могли со дня на день. А ещё нет-нет и прорывались слухи про убитых священников да разорённые храмы.

Боялся ли и он смерти? — спрашивал себя Елизарий, — наверное, да, как все… Но душа плакала не из страха за свою жизнь, а за Россию… Тяжелее всего, тяжелее страха смертного было людское озлобление, что подобно ядовитому туману расползалось по городам и весям. Не осуждал Елизарий людей, но не скорбеть не мог. Ясно видел, что, подобно допотопному человечеству, висел над Русью приговор Божий.

— Летим в тартарары, Господи, — шептал он на молитве, чувствуя собственную бездерзновенность, — и знаю, что не Ты, а мы, окаянные, от Тебя отдаляемся. Господи, а где же Твоя любовь? Не изменился же Ты, Господи… Пресвятая Богородица, неужто нет надежды?

Умоляющий голос его казался одиноким и слабым, бессильно падающим на землю.

Радовала лишь Оранская икона Божией Матери. Будто поднятое знамя в разгар битвы, она влила новую жизнь в приход. И как это он хотел её под спудом скрыть, безумный? Хорошо, тогда Сенька в набат вдарил…

Поскрипывая валенками по хрустящему снежку, Елизарий в раздумьях дошёл до дома и остановился, поражённый.

В маленьком саду, где кроме старых яблонь и груш ничего и не росло, приключилась неприятная оказия — корявая ветка высокой груши под тяжестью налипшего снега сломалась, упала на дом, да и зацепилась за крышу.

— Хорошо хоть стекло цело, — оглядывая сучковатую корягу, пробормотал Елизарий.

Он осторожно потряс её за конец, но ветка прочно зацепилась за край дранки. Окно, и так маленькое, теперь было полностью перекрыто.

Почесав в затылке, Елизарий пошёл за лестницей. Благо, летом трубочиста вызывал, так и осталась небольшая стремяночка после него. Чем ждать подмоги, лучше уж самому по-быстрому справиться…

В деревне вокруг гармошки то водили хоровод, то пускались в пляс. Иван, стоя в одиночестве у плетня, всё высматривал Марью, но та чего-то задерживалась. Наконец, в группе разнаряженных девчат показалась и она — румяная от мороза, в новом платке под стать красным щекам, в щегольских сапожках.

— А ну-ка, Петька, частушки не забыл? — со смехом спросила она гармониста, подходя ближе.

— Я-то нет, а ты, красавица?

— Ну послушай…

По полу хожу,

Мне не находиться,

Я на милого гляжу,

Мне не наглядиться.

— Это на меня, надо полагать? — со стоном стянул гармошку Петька.

— На тебя, на тебя, — загалдели девчата, а Марья снова звонко, высоко заголосила, идя плавным шагом по кругу:

Ох, ох, не дай бог

В солдата влюбляться.

Усы колки, как иголки,

Лезет целоваться.

Ох, ох, не дай бог

С рабочим знаться.

Руки в дегте, сам в вару,

Лезет целоваться.

— Я хоть и солдат, а усы у меня мягкие, — Петька, держа гармошку одной рукой, другой схватил Марью за руку.

— Ну-ка, ты… — подскочил Иван, — не про тебя такая краса.

— Про тебя, что ли? — зло прищурился гармонист, отпуская девушку, — ишь, завидный жених нашёлся…

Иван хотел ответить, но Марья отбежала к девчатам, и он испугался, что опять потеряет её.

— После договорим… Марья! Постой!

Они отошли в сторонку, провожаемые любопытными взглядами.

— Пошли, в лавку, что ли, зайдём, — предложил он.

— Нет, — Марья потупила зелёные глаза, — пошли будто до церкви…

Иван скривился — не хватало ещё Елизария встретить, но возражать не стал.

Дорожка была протоптана среди сугробов, однако безлюдна — служба кончилась давно, и ходить по ней уже стало некому.

— Не холодно тебе? — чтобы как-то начать разговор спросил Иван.

— Нет… Ты чего хотел-то, Ваня?

— А ты не знаешь? — насупился он.

— Опять за своё? Жениться, что ли? — насмешливо спросила Марья.

Иван вспыхнул.

— Я не отступлюсь! Выходи за меня, слышишь?

— Я-то слышу, — всё ещё улыбаясь, ответила она, — да вот мой отец и слышать не хочет. У тебя в избе одни мыши живут после смерти отца-то. Даже скотинки никакой нет. Мы богатые, а ты кто?

— Кто? — холодея, переспросил Иван.

— А я и не знаю… Чем ты в городе-то занимаешься? Как жену содержать будешь?

— Да я ж из-за тебя в город-то рванул! Говорят, скоро какую-то чрезвычайную комиссию создадут, так я туда хочу записаться. Буду контру всякую ловить, а за это знаешь, какой почёт? Правда, и подстрелить могут, но ради тебя живота не пожалею…

— Живота-а-а? — протянула она, чуть отступая и оглядывая Ивана.

— Тьфу, по-церковному это… жизни, значит. Ради тебя всё вытерплю, Марья, ты, главное, скажи — согласна или нет?

Посерьёзнев, она покачала головой и кивнула на показавшийся за поворотом храм.

— Всё равно без благословения отца нас не обвенчают, Иван. Так что… согласна я или нет — это уж не важно.

Она хотела повернуть назад, но Иван схватил её за плечи.

— Стой, дурочка, ты забыла, что время сейчас другое… — умоляюще-быстро заговорил он, пока она не вырвалась, — что нам твой отец с матерью, что Елизарий… Не нужно ничего этого! Новая власть у нас — брак только гражданский признаётся, а венчание и вовсе не нужно.

— Тебе не нужно, а мне нужно, — Марья высвободила руки. — Ну хорошо, если батюшка согласится обвенчать без согласия родителей, я выйду за тебя…

Иван готов был задушить её на радостях, но сдержался и жарко зашептал:

— Вот увидишь, Машенька, как мы заживём… Всё будет по-новому! В городе будешь первой красавицей! Мне скоро комнату выделят, а уж деньги будут! Я там, знаешь, на каком счету…

— Ладно, ладно, Ваня, — она сделала пару шагов назад и лукаво улыбнулась, показав ровные белые зубки, — если Елизарий благословит, то и я согласна… Побегу, пока не хватились.

Ивану очень хотелось пойти за ней, но, поразмыслив, решил не откладывать в долгий ящик разговор с Елизарием.

От быстрой ходьбы и радостных мыслей он весь взмок. Пот заливал глаза, и Иван чуть не проскочил мимо священника, балансирующего под самой крышей.

— Батя, ты что тут? — Иван в недоумении остановился возле Елизария.

Тот, покрёхтывая, пилил толстый грушевый сук, что крюком зацепился за крышу.

— А, пропащая душа… видишь, оказия…

— Давай помогу, — Иван сбросил рукавицы.

— Да нет, я уж заканчиваю. А ты чего хотел-то? — Елизарий прекратил пилить и посмотрел на него сверху вниз. — Неужто вернуться в храм решил?

— Не дождёшься, — нахмурился Иван. — Я это… попросить тебя хочу, батя.

— Об чём же?

— Обвенчай нас с Марьей.

— О как… — Елизарий помолчал, — ну, я не против… Это даже хорошо, что вы по-христиански хотите, а не по-безбожному… А родители-то её благословляют? Как Михаил Андреевич Кучин-то отнесётся?

— Нет, — мрачно ответил Иван, — но что нам её родители?

— Извини, Ваня, но без их благословения не буду. И не проси, — припечатал он, когда Иван вскинулся.

— Ах вот как! — будто тёмный огонь полыхнул в глазах, — тогда вот тебе!

С этими словами он подбежал к шаткой лестнице, на которой стоял Елизарий, и с силой ударил в неё ногой. Нехотя, будто сопротивляясь, лестница поехала по стене, скребя и цепляясь за брёвна, и всё-таки упала. Охнув, тяжёлым мешком свалился в сугроб и Елизарий. Однако Иван даже не оглянулся. Пылая гневом, он пнул калитку и выбежал на дорогу. Всё было против него, но сдаваться он не собирался.

Глава 3

Морозы из рождественских перешли в крещенские, но в городе Ивану почему-то было всегда теплее, чем в деревне. А может, просто не было нужды стоять в холодном храме, как раньше. Здесь он всегда куда-то спешил по неубранным нижнегородским улочкам. Вот и сейчас, не успев приехать, он с утра пораньше уже бежал в штаб Военно-революционного комитета.

Игнат Воробьёв, его наставник, при приёме в штабной отряд всё допытывался, какое у Ивана образование. А какое у него образование — церковно-приходская школа да куча прочитанных церковных книг. Теперь он был почти согласен с Игнатом, что его образование не очень правильное и даже вредное по нынешним временам. Однако на фронте его знания молитв к разным святым очень даже помогало солдатикам. Самое удивительное было то, что вроде бы все, кто молился, остались живы.

Когда царь отрёкся всё словно перевернулось с ног на голову. В соседней части солдаты чуть было не забили прикладами насмерть священника. Тот неосторожно начал совестить дезертиров. Несчастного попа еле-еле отбили офицеры.

В душе Ивана от этого происшествия будто что-то надорвалось. Летними тихими ночами он вылезал из землянки и, глядя на яркие звёзды, пытался осмыслить новую веру — веру в какое-то “светлое будущее”, где будут все равны и счастливы. И оно, это будущее, вот-вот должно наступить, только нужно закончить войну да выгнать последних буржуев из правительства, а ещё зажравшихся генералов и почему-то попов, которые всегда поддерживали царя и наживались на мужиках.

Вспоминая своего отца-священника и отца Елизария, Ивану хотелось возразить Игнату (тот как раз агитировал солдатиков в их полку) — какое там наживались? Еле-еле концы с концами сводили! Но помня своё звание дьячка, крепился и молчал, понимал, что не поверит даже Игнат, хотя тот вдруг взял над ним шефство, словно над сыном. Впрочем, он и не скрывал, что Иван напоминает ему умершего от холеры сыночка.

— Когда Мишка мой помер, я ведь весь мир тогда проклял, — в минуту откровенности поведал Игнат. — Что же за жизнь такая поганая, что родители детей родненьких переживают?

Постепенно, под уговоры Игната, душа Ивана, словно бурная, вольная река, меняла своё русло. Поворот был насильный и сопровождался насмешками и окриками: «Бога нет!», «Религия — опиум для народа!», «Глас Господень — господам годен», — внушали агитаторы. Слушали их по-разному — кто с недоверием, кто хмурился несогласно, но большинство весело, даже с радостью — а что? Бои, считай, закончились, смертушка уж больше рядом не стоит, а дома и без попов хорошо. Иван всё же сомневался. Душа, словно та река, поначалу вздыбилась. Бога нет? Но Он же был — шептало сердце, — когда же Он исчез? На войне Иван Его всегда чувствовал, а уж молился так, как никогда на службе. Может, поэтому его даже не ранило. И всё же большевики чем-то цепляли. Их вера сейчас была сильней, более живой и действенной, а Бог…