Я- королева страсти

— А что бы купила я? — прошептала она, остановившись за спиной стареющего банкира, чья лысина блестела в полумраке. Она наклонилась, её грудь почти коснулась его плеча, и он судорожно втянул воздух. — Я бы купила мгновение. Тот самый короткий, неуловимый миг, когда мужчина, уверенный в своей силе, внезапно понимает, что он полностью, бесповоротно в моей власти. Когда его гордость ломается, и он готов отдать мне всё, лишь бы я не отводила глаз. Я бы купила его капитуляцию. И законсервировала бы её в банке с формалином.

Она выпрямилась и посмотрела через зал. Прямо на Михаила.

— А ты, Михаил? Что бы купил реставратор, который знает, что под каждым слоем краски скрывается гниль?

Михаил оторвался от колонны. Он сделал шаг вперёд, выходя из тени. В его глазах не было игры. Только тёмная, пугающая серьёзность.

— Я бы купил право снять с тебя это платье, — сказал он тихо, но в абсолютной тишине зала его голос прозвучал как выстрел. — Не за деньги. Не в качестве сделки. А просто потому, что ты устала быть королевой. Я бы купил твою слабость, Аделаида. Ту, которую ты прячешь за красными шторами.

Воздух в комнате, казалось, вспыхнул. Несколько гостей ахнули. Это было нарушением всех негласных правил. Это было вторжением. Но Аделаида почувствовала, как между её ног разлилось тяжёлое, пульсирующее тепло. Он посмел вызвать её на дуэль при всех. Он посмел предложить ей то, что она боялась желать больше всего на свете.

Она медленно подошла к нему. Остановилась в полуметре. Она чувствовала жар его тела, видела, как бьётся жилка на его шее.

— Слабость не продаётся, Михаил, — прошептала она так, чтобы слышал только он. — Но если ты найдёшь её... ты можешь оставить её себе.

Внезапно музыка, игравшая фоном, оборвалась с резким треском. Свет мигнул и погас, оставив зал освещённым лишь тусклым аварийным освещением и огнями города за окном.

Раздался звон разбитого стекла.

Когда свет включился секундой позже, круга кресел уже не было. Гости вскочили, переговариваясь.

Аделаида резко обернулась. Кресло молодого поэта, который хотел купить чужую бессонницу, было пусто. Бокал на полу был разбит. Самого поэта не было.

— Где Этьен? — спросил банкир, nervously оглядываясь.

Аделаида подошла к разбитому бокалу. Рядом с осколками лежала маленькая, свёрнутая в трубку карточка из плотной чёрной бумаги. Она подняла её. На ней не было имени. Только одна фраза, написанная серебряными чернилами:

«Архив помнит тех, кого ты купила. И тех, кого ты сломала. Скоро мы придём за сдачей».

Аделаида сжала карточку в кулаке. Её сердце билось ровно, но внутри неё уже поднимался холодный, яростный шторм. Кто-то в этой комнате только что сыграл в её игру. И этот кто-то знал о чёрной книге. Книге, которую она держала в сейфе за картиной в своём кабинете.

Она подняла глаза и встретила взгляд Михаила. Он понял. Он всегда понимал слишком много.

Вечер свободных сделок закончился. Началась охота.

Глава шестая. Жюстина в зеркале

Утро после бала всегда было для Аделаиды временем расплаты. Не финансовой — с этим у неё не было проблем, — а физической. Тело, привыкшее к ночным марафонам власти и желания, требовало тишины.

Она лежала в своей огромной кровати, застеленной чёрным шёлком, совершенно голая. Простыни были смяты, хотя она спала одна. Аделаида любила чувствовать ткань кожей, это напоминало ей о том, что она жива, что её тело всё ещё способно чувствовать прохладу и тепло. В комнате было прохладно, но её кожа горела. Воспоминания о взгляде Михаила, о его словах, брошенных ей в лицо при тридцати свидетелях, заставляли её соски твердеть, а живот напрягаться в сладкой, тянущей судороге. Он хотел купить её слабость. Глупый, дерзкий мальчишка. Он даже не подозревал, что её слабость была опаснее чужой силы.

Дверь спальни открылась без стука. Только один человек в мире позволял себе такое.

Дарья Северина вошла в комнату, неся с собой запах крепкого кофе и дорогого, строгого парфюма. Дарья была адвокатом, подругой и единственным человеком, который не боялся Аделаиду. Ей было сорок два, она носила безупречные брючные костюмы, собранные в тугой пучок волосы и очки в тонкой золотой оправе. В её внешности была стерильная, почти хирургическая строгость, которая всегда забавляла Аделаиду. Дарья была вулканом, покрытым слоем вечной мерзлоты.

— Ты выглядишь как женщина, которая только что проиграла состояние, — констатировала Дарья, ставя серебряный поднос с кофеваркой на туалетный столик, сплошь уставленный зеркалами.

— Я выгляжу как женщина, которая знает, что состояние — это единственное, что нельзя потерять, если держать его в правильных руках, — лениво отозвалась Аделаида, потягиваясь. Шёлк скользнул, обнажив её грудь. Она не пыталась прикрыться. Перед Дарьей не было нужды играть в стыдливость.

Дарья налила кофе, её движения были резкими, отрывистыми.

— Этьен пропал, Ада. Полиция уже опрашивает персонал отеля. Его телефон отключён. В его номере найдены только разорванные контракты и записка.

Аделаида села, откинувшись на изголовье.

— Записка?

— «Я купил то, что вы предлагали. Но цена оказалась выше».

Дарья повернулась к ней, и в её глазах, за стёклами очков, сверкнул холодный огонёк.

— Твои игры зашли слишком далеко. Ты собираешь вокруг себя сломанных людей, даёшь им иллюзию выбора, а потом удивляешься, когда они начинают кусаться.

Аделаида взяла чашку, позволяя фарфору согреть её ладони.

— Ты снова начинаешь читать мне мораль, Даша. Это так утомительно. И так... бесполезно.

— Я не читаю мораль. Я констатирую факты, — Дарья подошла ближе, её взгляд скользнул по обнажённому телу Аделаиды с выражением, в котором смешивались осуждение и странная, скрытая зависть. — Ты называешь это свободой. Ты говоришь им, что заключаешь сделку между двумя свободными волями. Но это ложь. Ты прикрываешь жажду власти красивыми словами о свободе. Ты не покупаешь их время, Ада. Ты покупаешь их право не нести ответственности за свою жизнь. Ты — их наркотик. И рано или поздно кто-то решит, что дешевле убить дилера, чем платить ему.

Аделаида медленно поставила чашку. Ей нравилось, когда Дарья злилась. В такие моменты её стерильная броня давала трещину, и оттуда вырывался жар.

Аделаида встала с кровати. Она была выше Дарьи, и теперь она использовала это. Она подошла к подруге вплотную, так близко, что почувствовала, как Дарья задержала дыхание. Аделаида подняла руку и кончиками пальцев коснулась туго застёгнутого воротника её белой шёлковой блузки.

— Порядочные люди, Даша... — прошептала Аделаида, медленно, пуговица за пуговицей, расстёгивая воротник, открывая ключицы подруги, — просто продают себя дешевле.

Дарья не отстранилась. Её грудь тяжело вздымалась под тканью.

— Они продают себя за ипотеку, — продолжала Аделаида, её голос стал тише, интимнее. — За штамп в паспорте. За право называться «хорошей женой» или «надёжным мужем». Они отдают свои тела, свои мечты, свои ночи людям, которых разлюбили через год после свадьбы, и называют это любовью. Потому что слово «сделка» кажется им грязным. Я просто честнее. Я плачу наличными. Я не требую от них верности до гроба. Я требую только искренности в моменте. Разве это не милосердие?

— Это цинизм, — хрипло выдохнула Дарья, но её руки, висевшие вдоль тела, сжались в кулаки.

— Это гигиена, — возразила Аделаида. Она провела ладонью по шее Дарьи, чувствуя, как бешено бьётся её пульс. — Ты думаешь, я не вижу, как ты смотришь на своих клиентов? На этих молодых, отчаянных парней, которые приходят к тебе в контору за спасением от долгов? Ты спасаеть их, Даша. Ты берёшь их дела, ты выигрываешь их процессы. И что ты получаешь взамен? Их благодарность? Нет. Ты получаешь право воображать, как они выглядели бы без этой брони. Но ты никогда не прикоснёшься. Потому что ты боишься, что если начнёшь брать то, что хочешь, ты перестанешь быть «порядочной».

Дарья резко отшатнулась, застёгивая блузку дрожащими пальцами. Её лицо горело.

— Не смей анализировать меня, Ада. Я не одна из твоих игрушек. И этот твой реставратор... Ветровский. Он тоже не игрушка.

При упоминании Михаила живот Аделаиды снова сжался.

— Что ты знаешь о Михаиле? — спросила она, щурясь.

— Я знаю, что он не берет деньги просто так. Я видела, как он смотрел на тебя вчера. Это не взгляд наёмника. Это взгляд человека, который собирается тебя разобрать на части, чтобы понять, как ты работаешь. И когда он это поймает... он не продаст тебе это обратно. Он оставит себе.

Дарья взяла свой портфель.

— Этьен был не просто поэтом. Он был куратором. И он имел доступ к твоему старому архиву. Тому, который ты держишь в кабинете. Берегись, Ада. Твои призраки научились открывать двери.

Когда Дарья ушла, Аделаида долго стояла перед зеркалом. Она смотрела на своё отражение: зрелое, прекрасное, хищное тело женщины, которая знала цену всему. Но в глубине её тёмных глаз на секунду мелькнул страх. Не перед призраками. А перед тем, что Дарья была права.

Михаил не хотел её денег. Он хотел её суть. А это была единственная валюта, которой у Аделаиды Лорен не было в наличии. Она могла купить любого. Но как купить того, кто хочет тебя раздеть до костей, не касаясь кожи?

Глава седьмая. Падение с террасы

Ночь была душной, тяжёлой, как мокрое шерстяное одеяло. Надвигалась гроза, но дождь всё не начинался. Воздух в доме Аделаиды казался наэлектризованным, и это напряжение передавалось каждому, кто находился под её крышей.

Михаил работал в архивной комнате до глубокой ночи. Он сортировал письма, старые фотографии, счета. Но его мысли были не в бумагах. Они были в спальне на втором этаже, где, как он знал, Аделаида сейчас лежала в своей чёрной постели.

Он слышал её шаги. Он чувствовал её присутствие через перекрытия.

Когда часы пробили два, дверь архива тихо скрипнула.

Аделаида вошла без стука. На ней был только тонкий, полупрозрачный пеньюар цвета запёкшейся крови, накинутый на голое тело. Под ним не было ничего. Это было видно по тому, как ткань липла к её соскам, как очерчивала тяжёлый, плавный изгиб её бёдер. В руке она держала два хрустальных бокала с янтарной жидкостью.

— Ты работаешь слишком много, Михаил, — сказала она. Её голос был хриплым от долгого молчания.

— Я пытаюсь найти то, что вы прячете, — ответил он, не вставая из-за стола. Его взгляд скользнул по её фигуре, и он почувствовал, как во рту пересохло.

— И что ты нашёл?

— То, что вы боитесь.

Аделаида подошла к столу, поставила бокалы и оперлась о его край. Пеньюар распахнулся, обнажив её бедра и тёмный треугольник между ног. Она знала, что делает. Она предлагала себя, как самый дорогой экспонат в её коллекции.

— Я ничего не боюсь, — прошептала она, глядя ему в глаза. — Я просто не люблю, когда вещи лежат не на своих местах.

Михаил медленно поднялся. Он был выше её. Он обошёл стол, сокращая расстояние между ними, пока их тела не оказались в миллиметре друг от друга. Он чувствовал жар её кожи, запах её возбуждения, смешанный с дорогим коньяком.

— Третье правило, — тихо сказал он, поднимая руку и касаясь пальцем тонкой бретельки её пеньюара. — Деньги, подарки и услуги называются своими именами. Что это, Аделаида? Услуга? Подарок? Или ты пытаешься купить моё молчание о том, что произошло в отеле?

— Я не покупаю тебя сегодня, — её дыхание сбилось, когда его палец скользнул по её ключице, спускаясь ниже, к ложбинке груди. — Сегодня я не королева. Сегодня я просто женщина, которая устала от собственных правил.

— Четвёртое правило, — напомнил он, его голос упал до шёпота. — То, которое ты оставила для себя.

— К чёрту правила, — выдохнула она.

Это было похоже на взрыв. Михаил схватил её за талию, притянув к себе так резко, что она ахнула, и его губы накрыли её рот. Это был не поцелуй, это было вторжение, требование, поглощение. Он целовал её жадно, грубо, стирая всю её надменность, всю её философию свободных сделок. Аделаида ответила с той же отчаянной страстью. Её руки зарылись в его тёмные волосы, ногти впились в кожу головы. Она хотела, чтобы он причинил ей боль, чтобы он сломал её контроль.

Он подхватил её на руки, легко, словно она ничего не весила, и прижал к стене архива. Полки с книгами и папками скрипнули. Его руки были везде: они мяли её грудь через тонкий шёлк, скользили по её бёдрам, задирая ткань.

— Ты моя, — рычал он ей в шею, кусая нежную кожу, оставляя метки. — Не за деньги. Не по договору. Ты моя, потому что ты этого хочешь.

— Да... да... — стонала Аделаида, теряя рассудок от того, как его грубые, мозолистые пальцы реставратора скользнули между её ног, находя её влажной, горячей, готовой. Он знал, как касаться её, словно изучал её тело всю жизнь. Он проникал в неё пальцами, и она выгибалась, вскрикивая, впиваясь ногтями в его плечи.

Здесь, среди пыли веков и чужих тайн, они сплетались в одно существо. Не было ни возраста, ни статуса, ни богатства. Была только голая, первобытная страсть, жадность друг к другу, желание поглотить и быть поглощённым. Когда он вошёл в неё, Аделаида закричала, заглушая звук его имени, и этот крик был не от боли, а от невероятного, разрывающего душу облегчения. Она больше не должна была быть сильной. Она могла просто чувствовать. Каждый его толчок был ударом в колокол, разбивающим её стеклянный купол одиночества. Она кончила первой, содрогаясь всем телом, сжимая его внутри себя так, что он зарычал, теряя контроль, и излился в неё, прижимая её лбом к холодной стене.

Они стояли так долго, тяжело дыша, не размыкая объятий. Аделаида чувствовала, как его сердце бьётся в её грудь. Это было опаснее любой сделки. Это было начало конца.

— Иди в спальню, — прошептал Михаил, целуя её влажный висок. — Я закончу здесь и приду к тебе.

Она кивнула, её ноги дрожали. Она поправила пеньюар, чувствуя себя обнажённой не физически, а как-то глубже, до самой сути, и тихо выскользнула из комнаты, оставив его одного.

Михаил подошёл к столу, чтобы допить остывший коньяк. Его тело гудело от удовлетворения, но разум, всегда острый, уже начал фиксировать детали.

В комнате было душно. Окно, выходящее на заднюю террасу, было приоткрыто, и тяжёлая штора колыхалась от ночного ветра.

Михаил нахмурился. Он точно помнил, что окно было закрыто. Аделаида не любила сквозняков, они портили бумагу.

Он подошёл к окну и выглянул на террасу. Было темно, но свет из комнаты выхватывал кусок каменного пола.

И тогда он увидел это.

На полу, у самого парапета, лежала чёрная перчатка. Мужская, из тонкой лайки.

Михаил открыл дверь и вышел на террасу. Ветер ударил ему в лицо, принося запах озона и надвигающегося ливня. Он наклонился и поднял перчатку.

Она была тяжёлой. И влажной.

Михаил поднёс её ближе к свету, падающему из окна. Ткань на ладони и пальцах была пропитана чем-то тёмным и липким. Кровь. Ещё не высохшая.

Его сердце пропустило удар. Он резко обернулся к архиву. Его взгляд метнулся к стене, где висела большая картина в тяжёлой раме. За ней, как он знал из схем дома, которые изучал ранее, находился стенной сейф.

Картина была слегка сдвинута.

Михаил бросился к ней, откинул холст. Стальная дверца сейфа была приоткрыта. Внутри было пусто.

Чёрная книга. Та самая книга, в которой Аделаида вела учёт своих любовников, их долгов, подарков и слабостей. Архив человеческих пороков, её личная Библия власти — исчезла.

Михаил стоял на террасе, сжимая в руке окровавленную перчатку, и смотрел в чёрное небо. Гроза наконец разразилась. Первые тяжёлые, ледяные капли ударили ему в лицо, смешиваясь с потом.

Кто-то был здесь. Кто-то пробрался в дом, пока они с Аделаидой теряли рассудок от страсти. Кто-то украл не деньги, не бриллианты, не картины. Они украли её душу. Её рычаги управления миром.

И они оставили кровь. Кровь, которая означала, что это была не просто кража. Это было предупреждение.

Аделаида Лорен думала, что она королева страсти, что она покупает людей и их судьбы. Но кто-то решил, что пришло время вернуть ей чек. И проценты по этому чеку будут оплачены не деньгами.

Михаил сжал перчатку в кулаке. Он понял, что теперь он не просто реставратор. Он стал её единственным щитом в войне, правила которой он ещё не знал. И самое страшное было в том, что он был готов убивать за женщину, которая только что сломала все свои правила ради него.

пиши следующие 3 главы. побольше страсти и эротики!

Завершено размышление

Глава восьмая. Архив человеческих слабостей

Дождь не прекращался до самого рассвета. Он барабанил по крыше дома Аделаиды Лорен, словно пытаясь смыть с этого места все грехи, которые здесь совершались. Но некоторые пятна не отстирываются водой.

Михаил не ушёл из архива. Он стоял у окна, всё ещё сжимая в руке окровавленную перчатку, и смотрел, как первые серые проблески утра пробиваются сквозь тучи. Его тело помнило каждое прикосновение Аделаиды, каждый её стон, каждый удар её сердца о его грудь. Но разум был холоден и ясен, как скальпель. Кто-то проник в дом. Кто-то знал, где она хранит свою душу. И этот кто-то был готов убивать.

Дверь тихо скрипнула.

Аделаида вошла, завернувшись в тяжёлый халат из тёмно-синего бархата. Её волосы были растрёпаны, на шее алели следы его зубов. Она выглядела не как королева, а как женщина, которую только что любили так, что она забыла, как дышать. Но в её глазах уже возвращался привычный, стальной блеск.

— Ты не пришёл, — сказала она. В её голосе не было упрёка. Только констатация.

— У нас проблема, — Михаил повернулся к ней, протягивая перчатку.

Аделаида взяла её, её пальцы скользнули по влажной коже. Она поднесла перчатку к носу, понюхала. Её лицо не изменилось.

— Мужская. Размер небольшой. Дорогая кожа. Итальянская работа.

— Ты узнаёшь её?

— Нет. Но я узнаю запах крови. Она свежая. Не старше двух часов.

— Сейф был открыт. Книга исчезла.

Аделаида медленно опустилась в кресло. Халат распахнулся, обнажив её ногу до самого бедра. Она словно не замечала этого. Или замечала, но ей было всё равно. Перед Михаилом она больше не играла в броню.

— Чёрная книга, — прошептала она. — Там всё. Имена, даты, суммы. Кто, когда, за что. Кто из них лгал мне. Кто из них предал других. Кто из них... — она запнулась, — кого из них я сломала.

— Зачем она кому-то? Шантаж?

— Возможно. Но это слишком примитивно. Тот, кто украл её, оставил перчатку. Он хотел, чтобы мы знали. Это не кража. Это объявление войны.

Михаил подошёл к ней, встал на колени перед креслом. Его руки легли на её бёдра, большие пальцы начали медленно, круговыми движениями гладить нежную кожу внутренней стороны бедра. Аделаида вздрогнула, её дыхание сбилось.

— Ты не боишься? — спросил он, глядя ей в глаза.

— Я боюсь только одного, — она наклонилась вперёд, её грудь коснулась его груди. — Что ты уйдёшь, когда узнаешь всю правду.

— Какую правду?

— Ту, что в книге. Ту, что я хранила.

Она встала, потянув его за собой. Её руки скользнули по его спине, сжимая его ягодицы, притягивая его таз к своему. Между её ног было влажно и горячо. Она хотела его снова. Здесь. Сейчас. Словно пытаясь телом заглушить страх.

— Ада... — прошептал он, чувствуя, как его член твердеет, откликаясь на её зов.

— Займись мной, — её голос был требовательным, но в нём дрожала мольба. — Заставь меня забыть. Хотя бы на несколько минут.

Он подхватил её, прижал к стене, его губы нашли её шею, зубы впились в кожу. Она вскрикнула, обвив ногами его талию. Он вошёл в неё резко, до самого основания, и она застонала, впиваясь ногтями в его плечи. Это был не акт любви. Это был акт отчаяния. Они трахались так, словно пытались слиться в одно существо, чтобы никто не мог их разделить. Каждый его толчок был ударом в её страх, каждый её стон был криком о помощи, которую она не умела просить словами.

Когда они кончили, скользя по стене на пол, Аделаида прижалась лбом к его плечу и тихо заплакала. Михаил обнял её, гладя по волосам, и впервые почувствовал, что держит в руках не королеву, а хрупкую, сломленную женщину.

— Расскажи мне, — сказал он, когда её рыдания стихли. — Расскажи, что было в книге. Что ты прячешь даже от себя.

Аделаида подняла голову. Её глаза были красными, но взгляд — ясным.

— Пойдём. Я покажу тебе кое-что. То, чего нет в книге. То, что хуже.

Она привела его в маленькую комнату в подвале, о существовании которой Михаил не подозревал. Здесь пахло сыростью и старой краской. На стенах висели картины. Десятки картин. Но все они были странными.

— Это подделки? — спросил он, подходя ближе.

— Нет. Это оригиналы. Но они не должны существовать.

Аделаида подошла к одному из полотен. На нём был изображён мужчина в старинном костюме.

— Этот портрет написан в семнадцатом веке. Но его не существует ни в одном каталоге. Потому что художник, который его создал, был казнён за ересь. Все его работы были уничтожены. Кроме этой.

— Откуда она у тебя?

— Мой первый любовник. Коллекционер. Он украл её из музея Ватикана и подарил мне. В обмен на... — она запнулась, — на одну ночь. Мне было девятнадцать. Я думала, что это любовь. Оказалось, что это сделка.

Михаил прошёлся вдоль стены. Каждая картина была историей преступления. Подделок, которые стали оригиналами. Оригиналв, которые стали подделками. Краж. Шантажа. Убийств репутаций.

— А эта? — он остановился перед портретом молодой женщины с печальными глазами.

Аделаида замерла. Её лицо побледнело.

— Это Лена. Лена Соколова. Художница. Она была... моей подругой. Мы вместе учились. Вместе выставлялись. Но она была талантливее. Намного талантливее.

— Что с ней случилось?

— Она пропала. Двадцать лет назад. Полиция решила, что она уехала. Сбежала от долгов. От неудач. Но я знала правду.

— Какую правду?

Аделаида подошла к картине, её пальцы дрожали, касаясь холста.

— Её работы начали подделывать. Кто-то создавал копии и продавал их как оригиналы. Лена пыталась бороться. Пыталась доказать, что это не её рука. Но её не слушали. А потом... потом она пришла ко мне. Сказала, что нашла того, кто это делает. Сказала, что у неё есть доказательства. И на следующий день она исчезла.

— Ты думаешь, её убили?

— Я знаю, что её убили. И я знаю, кто это сделал.

— Кто?

Аделаида повернулась к нему. В её глазах была такая боль, что Михаилу захотелось снова обнять её. Но она отстранилась.

— Мой второй любовник. Галерист. Человек, который сделал меня тем, кто я есть. Он убил её, потому что она угрожала его империи. А я... я знала. И молчала. В обмен на его защиту. На его деньги. На его связи.

Михаил почувствовал, как внутри него что-то обрушилось. Он смотрел на женщину, которую любил — да, любил, он больше не мог это отрицать, — и видел не королеву, а соучастницу.

— Почему ты хранишь эти картины? — спросил он тихо.

— Потому что это моя исповедь. Мой ад. Я смотрю на них каждый день. Чтобы не забывать, чего стоит моя свобода.

Она подошла к нему, её руки легли на его грудь.

— Ты всё ещё хочешь меня, Михаил? После всего этого?

Он посмотрел в её глаза. Увидел там страх. Страх, что он уйдёт. Страх, что он отвернётся.

— Я хочу тебя, — сказал он. — Но не как добычу. Не как сделку. Как равного. Если мы будем бороться с тем, кто украл книгу, мы будем бороться вместе. Без правил. Без контрактов.

Аделаида кивнула, и в её глазах блеснула благодарность.

— Тогда идём. У нас есть имя. И у нас есть враг.

Глава девятая. Человек, который отказался от подарка

Прошло три дня. Три дня, наполненных напряжением, ожиданием и той особой, электрической близостью, которая возникает между людьми, прошедшими через огонь и воду вместе. Михаил почти не выходил из архива, изучая каждую бумагу, каждое письмо, пытаясь найти след того, кто украл книгу. Аделаида была рядом. Они работали бок о бок, их руки соприкасались, их взгляды встречались, и в каждом прикосновении было обещание ночи.

Каждый вечер они уединялись в спальне Аделаиды. Их страсть становилась всё более отчаянной, всё более глубокой. Они исследовали тела друг друга с той жадностью, которая бывает у людей, понимающих, что время может закончиться в любой момент. Михаил научился читать её тело, как сложную карту. Он знал, где провести губами, чтобы она застонала. Знал, как сжать её бёдра, чтобы она потеряла контроль. Знал, что она любит, когда он доминирует, но также любит, когда он позволяет ей брать инициативу.

В ту ночь они лежали в постели, запутавшись в простынях и друг в друге. Аделаида лежала на животе, её голова покоилась на груди Михаила, её рука лениво скользила по его животу, спускаясь ниже. Он лежал на спине, его рука гладила её волосы.

— Ты нашёл что-нибудь? — спросила она тихо.