Зеркальная сторона Петербурга

И через секунду поверх линии проступила другая.

Из-под карандаша. Помимо моей воли. Я вела линию арки — ровную, полукруглую, — а рука сама, сама, без меня, повела её дальше, вглубь, и нарисовала за аркой ещё одну арку. И ещё одну. И ещё. Коридор из арок, уходящий в бесконечность, как в зеркальной комнате смеха. А там, где на набережной должна быть стена Эрмитажного театра, — проход. Тёмный. Узкий. С ручкой в виде львиной лапы.

Второй слой вползал в рисунок, как сорняк. Как плесень в старую штукатурку. Как вода сквозь трещину.

Я отбросила карандаш. Он покатился по столу и упал на пол.

Лист с двойной линией остался лежать на столе. Незаконченный. Раздвоенный. Как всё вокруг. Как я.

* * *

Я встала, подошла к зеркалу.

Трещина лежала на амальгаме по-прежнему — тонкая и спокойная. За стеклом — моя комната, моё отражение. Обычное. Даже как будто немного виноватое — как будто это оно водило моей рукой.

— Это ты? — спросила я. — Это ты рисуешь?

Отражение покачало головой. Синхронно со мной, потому что я тоже покачала головой — я не знала, что ещё делать с головой.

Но краем глаза — краем левого глаза — я видела, как за стеной, за обоями с цветочками, шевелятся тени. Тех самых коридоров. Тех самых арок. Тот самый ход, по которому прошёл кто-то, кто пахнет лаком. Обычный Петербург и его изнанка срослись для меня. Склеились. Как два листа бумаги, которые долго лежали в сырости. И я уже не могла решить, какой из них настоящий.

Я коснулась пальцами стекла. Холодного.

И замерла. Я ждала. Чего — не знала сама. Шага из отражения. Голоса с той стороны. Нового следа. Громыко. Высокого в пальто.

Но зеркало молчало. Только отдавало холодом в подушечки пальцев, будто говорило: «Ещё не время».

Я убрала руку и вернулась к столу. Пупырин ждал. Пётр ждал. Екатерина Вторая ждала, хотя её ещё даже не было.

Прежняя жизнь ещё не отпустила меня — она стояла в почте тремя вопросительными знаками и в телефоне счётчиком дней до пятницы. Но места, куда можно было бы в неё вернуться, в ней уже не было. Как не было стены там, где я теперь видела дверь.

Я рисовала до вечера. Пётр получился — неплохой. Молодой, но узнаваемый. В треуголке, но с намёком на худи. На корабле, который был немножко из чипсов, если присмотреться. Рядом — Екатерина, крошечная, на заднем плане, как будто машет с берега. Нева — серо-голубая, как в ноябре. Подзорная труба — короткая, складная, совсем не похожая на бутылку.

И только одна деталь получилась сама. Я её не рисовала. Я заметила её, когда уже отправила файл Пупырину и пила остывший чай.

За кораблём, на другом берегу Невы, у самой воды, стояла маленькая фигурка. Высокая. Тонкая. В чёрном пальто.

Пупырин ответил через двадцать минут:

«Алиса, это огонь!!! Директору нравится!!! Только одно: кто этот человек на заднем плане? Можно убрать? Он какой-то грустный)))»

Я долго смотрела на это письмо. «Он какой-то грустный».

Потом стёрла фигурку.

Она стёрлась не сразу. С третьего раза.

* * *

Вечером, около девяти, я стояла перед зеркалом с камнем в кармане джинсов. Я не собиралась никуда идти. Честно. Я просто стояла и смотрела. Как смотрят на море. Или на огонь. Или на чужие окна.

Камень грел мне бок через ткань — ровно, спокойно, как грелка. Трещина лежала на стекле. Тонкая нить.

И вдруг — секунда, другая — она начала расширяться.

Не трещина — нет, трещина осталась прежней, тонкой. Расширялось что-то внутри неё. Как будто тонкая нить превращалась в паутину. В сеть. Тёмные линии разбегались от трещины по амальгаме — ветвистые, как молния в августовскую грозу, как трещины на льду, когда наступаешь на него слишком рано. Стекло не трескалось — оно оставалось целым. Это было что-то за стеклом. В отражении.

В отражении — в моей комнате, за моей спиной — темнело. Как будто кто-то выключал там свет. Медленно. Угол за углом. Кровать. Стол. Окно.

И из глубины стекла, из-за отражения, из темноты, — выступила фигура.

Я отшатнулась.

Не высокий. Не в чёрном. Не он.

Женщина. Она шагнула сквозь зеркало, как сквозь дверной проём. Спокойно, уверенно, без усилия. Как человек, который много раз ходил этой дорогой. Сначала ботинок — походный, коричневый, с ребристой подошвой. Потом второй. Потом вся она — целиком, в комнату, на мой паркет. И зеркало за её спиной снова стало просто зеркалом — с трещиной, с моим испуганным отражением, с моей освещённой комнатой.

Молодая. Чуть старше меня — лет тридцать, может, тридцать два. Светлые волосы, собранные на затылке в небрежный пучок, из которого выбивались пряди. Тёплое лицо — круглое, с веснушками на носу. Спокойные серые глаза. Рабочая куртка — брезентовая, в пятнах краски. Джинсы, на коленях — потёртые. В руках — свёрток. Небольшой, тряпичный, перевязанный бечёвкой.

И от неё пахло.

Деревом. Лаком. Скипидаром. И ещё чем-то неуловимым, похожим на сухую траву. На сено. На лето.

Я отступила ещё на шаг и врезалась спиной в подоконник. Банка с кистями звякнула.

Женщина посмотрела на меня. Потом на банку с кистями. Потом на лист с раздвоенной аркой на столе. Потом на мою забинтованную руку. Потом снова на меня.

И улыбнулась. Немного устало. Немного виновато. Как улыбаются, когда приходят в гости без предупреждения, понимая, что это невежливо, но иначе было нельзя.

— Здравствуй, — сказала она. — Я Лена.

Я машинально посмотрела на её ботинки.

На правом каблуке была трещина. Тонкая. Косая. Через весь каблук.

— Тридцать восьмой? — спросила я. Голос у меня был сиплый, как у Копейки.

Лена удивилась. Посмотрела на свои ботинки. Потом на меня.

— Тридцать седьмой с половиной, — сказала она. — А что?

— Ничего, — сказала я. — Просто. Вы сегодня утром мимо проходили. Мимо меня. Там.

Лена снова улыбнулась. Уже не так устало.

— А, — сказала она. — Ты видела след. Хорошо. Значит, я правильно пришла.

И положила свёрток на мой стол. Прямо на Петра Первого.

Глава 7. Карта с тремя кружками

Вторник, вечер — среда, утро

Когда из твоего зеркала выходит незнакомая женщина, есть несколько правильных способов отреагировать. Закричать. Упасть в обморок. Позвонить в полицию. Позвонить маме. Позвонить Вике, которая сказала: «Хоть ночью». Перекреститься, если умеешь.

Я спросила, какой у неё размер обуви.

Потом, когда я рассказывала об этом Вике, она долго смеялась и сказала, что это самое череповецкое, что она когда-либо слышала. «У нас, — сказала Вика, — если к тебе в дом вломится медведь, первым делом спросят, вытер ли он ноги».

Лена положила свёрток на стол, прямо на распечатку Петра Первого с Екатериной, огляделась — не торопясь, внимательно, как оглядывает комнату человек, который привык замечать трещины, сколы и следы старой краски, — и сказала:

— У тебя холодно.

— Отопление, — сказала я машинально. Это уже стало моей мантрой.

— Нет, — сказала Лена. — Это от него. — Она кивнула на зеркало. — Оно тянет тепло. Как сквозняк из погреба. Ты одеяло на ночь клади двойное. И на ноги носки шерстяные. А то заболеешь.

Это было настолько неожиданно по-матерински, что я чуть не рассмеялась. Женщина, которая только что вышла из зеркала, советует мне шерстяные носки. Как будто это самое важное.

— Чаю хочешь? — спросила я., потому что надо было что-то спросить, а в моей семье, если не знаешь, что сказать гостю, предлагаешь чай. Даже если гость вылез из зеркала. Особенно если.

— Хочу, — сказала Лена с явным облегчением. — Очень. Там, — она снова кивнула на зеркало, — чай не пьют.

Я пошла на кухню ставить чайник. По дороге поняла, что у меня нет второй чашки, что у меня нет чая (последний пакетик я сегодня утром заварила дважды), что у меня нет сахара и что, если Ангелина Карловна сейчас увидит у меня в комнате постороннего человека, который не входил через дверь, мне придётся объяснять это очень долго, а у меня нет объяснения.

На кухне сидел Гамлет. Он не спал. Он смотрел на меня одним глазом.

— Ну? — сказала я ему шёпотом. — Ты почему не крикнул «Браво»? Человек же вошёл.

Гамлет подумал. Потом сказал, тихо и значительно:

— Антракт.

— Это я уже слышала.

— Деньги вперёд, — подумав ещё, сказал Гамлет.

— У меня нет денег. У меня даже чая нет.

Гамлет посмотрел на меня с глубоким презрением старого театрального деятеля к молодёжи, у которой нет даже чая, и отвернулся к стене.

Чай я одолжила у Ангелины Карловны — из жестяной банки с надписью «Индийский. Слон», которой было лет сорок и в которой лежал совсем другой чай, кажется, цейлонский, но слон за это время стал семейной реликвией. Чашку — у Валеры, у него была кружка с черепом и надписью «Сломанный трамвай. Тур 2019», единственная во всей квартире чистая. Сахар — у Гоши, из коробки, на которой было написано «НЕ ДЛЯ ТАРАКАНОВ». Это было, наверное, первое в истории коммунальной квартиры на Большой Зелениной коллективное чаепитие, о котором коллектив не знал.

* * *

Когда я вернулась, Лена сидела на полу перед зеркалом. По-турецки. Как я утром. И смотрела в него.

Отражение смотрело на неё. Моё отражение — то есть отражения меня не было, меня в комнате не было, но зеркало, видимо, решило, что раз уж оно моё, то и показывать будет меня. В зеркале, у стены, стояла я — с двумя чашками в руках, — хотя на самом деле я стояла в дверях. И это отражение меня смотрело на Лену. А Лена смотрела на него.

— Оно у тебя живое, — сказала Лена, не оборачиваясь. — Быстро.

— Мне уже говорили, что быстро, — сказала я. — Клавдия Ивановна.

— Клавдия Ивановна, — повторила Лена, и голос у неё чуть дрогнул. — Конечно.

Я поставила чашки на пол. Села рядом. Мы сидели обе по-турецки перед зеркалом, с чашками, как две девочки, которые гадают на святки. Не хватало только свечки и кольца на нитке.

Отражение в зеркале наконец перешло с двери на пол и село рядом с отражением Лены. Тоже с чашкой. И отпило. Раньше, чем я.

— Перестань, — сказала я ему.

— Не ругай, — сказала Лена. — Оно не нарочно. Оно учится. Это как котёнок, который бегает за собственным хвостом. Потом перестанет.

— Когда?

— Когда ты перестанешь его бояться.

Я отпила чай. Чай был крепкий, сладкий, Гошиного сахара я положила три ложки, потому что после изнанки хотелось сладкого так, как хочется после экзамена. Лена тоже отпила. И закрыла глаза. И посидела так секунды три. Как человек, который давно не пил горячего.

— Спасибо, — сказала она. — Ты не представляешь.

— Ты долго там была? — спросила я.

Лена открыла глаза. Посмотрела на меня. Серые глаза, спокойные. Очень усталые. Как у человека, который несколько ночей не спал и знает, что ещё несколько не поспит.

— Сегодня — с утра, — сказала она. — Шла к тебе. А вообще… — Она посмотрела в чашку. — Вообще — долго. Давай я тебе расскажу по порядку. А то ты сейчас начнёшь задавать вопросы, и мы до утра будем ходить кругами.

— Я не буду задавать вопросы, — сказала я.

— Будешь, — сказала Лена. — Ты художник. Художники всегда спрашивают «почему». Я реставратор. Реставраторы спрашивают «как». Это разные вопросы.

* * *

Она развязала бечёвку на свёртке. Медленно, аккуратно, как развязывают бантики на подарках, которые хотят сохранить. Внутри, в выцветшей ситцевой тряпице в мелкий голубой горошек, лежали две вещи.

Первая — сложенная вчетверо бумага. Старая, жёлтая, мягкая на сгибах, как ткань. Карта.

Вторая — инструменты. Маленький скальпель в кожаном чехле. Кисточка — тонкая, беличья, с костяной ручкой. Пузырёк с чем-то тёмным, янтарным. Кусочек замши. Лупа на шнурке. Всё — старое, потёртое, явно много раз бывшее в работе.

— Это мои, — сказала Лена, заметив мой взгляд. — Рабочие. Я реставратор. В Эрмитаже, в отделе… — Она запнулась. — Неважно, в каком отделе. Дерево и стекло. Рамы, зеркала, мебель. Восемнадцатый век, девятнадцатый. Иногда семнадцатый, но это редко, это надо, чтобы повезло.

— В Эрмитаже, — повторила я. — Правда?

— Правда. — Лена слегка улыбнулась. — Хочешь, пропуск покажу?

— Нет. То есть да. То есть… — Я махнула рукой. — Неважно. Я просто… Я в Эрмитаже была три раза. И все три раза заблудилась. Один раз — так, что вышла к залу, где ремонт, и меня оттуда выгоняла смотрительница с таким лицом, как будто я пришла украсть «Мадонну Литту».

— Это Римма Аркадьевна, — сказала Лена. — Она всех так выгоняет. Даже директора. Однажды выгнала министра культуры. Он потом извинялся.

Мы обе засмеялись. И это было странно — сидеть на полу с женщиной, которая вышла из зеркала, и смеяться над смотрительницей Эрмитажа. Как будто мы давно знакомы. Как будто мы — соседки по коммуналке, а не… кто мы там друг другу. Я ещё не знала.

Лена развернула карту.

Это была карта Петербурга. Старая — не древняя, но старая. Начала двадцатого века, наверное, или конца девятнадцатого. Тонкие коричневые линии, мелкий шрифт с ятями, кварталы, закрашенные бледно-розовым, сады — бледно-зелёным, вода — бледно-голубым. Многих улиц я не узнавала. Какие-то были, а теперь нет. Какие-то названия были другие. На месте моего дома на Большой Зелениной был пустырь, и на нём было написано «Огороды».

Но поверх этой старой карты — карандашом, тонко, аккуратно, рукой человека, привыкшего к точной работе, — была нарисована другая. Линии, которых нет ни на одной карте. Ходы. Арки. Каналы — не те, что сверху, а те, что снизу. Изнанка. Целая сеть, как кровеносные сосуды под кожей, как корни под деревом. Она расходилась от центра — от Петропавловки, кажется, или от Стрелки — во все стороны, переплетаясь, разветвляясь, уходя под Неву, под Мойку, под Фонтанку.