Демоны Олимпа: Мой дорогой злодей

Но я совершенно не ожидал увидеть, как этот первокурсник с кубиками пресса на животе крутится возле неё.

Проблема не в том, чтобы привлечь внимание Ани. Проблема — удержать его. Видеть, как она флиртует с этим мальчишкой, задело меня так, как я сам от себя не ожидал. Она ведь готова пойти за каждым, кто покажется ей подходящим, а я не могу позволить ей получить желаемое от кого-то другого. Не тогда, когда на кону стоит слишком многое. С Геной я ещё мог вести себя безразлично, но истина проста: Аня легко отвлекается, да ещё и терпеть меня не может. Пришлось вмешаться и взять всё в свои руки.

— Тише, не торопись, — тихо приказываю я, положив ладонь ей на затылок и задавая нужный ритм.

Её плечи напрягаются, но она подчиняется. Жаждущие, торопливые движения сменяются глубоким, нежным и неторопливым дыханием. Я невольно выдыхаю:

— Умница…

Не удержавшись, я опускаю взгляд. Настоящий романтический фильм, не иначе: гордая красавица, которая ещё пять минут назад готова была испепелить меня взглядом, теперь беспомощно тает в моих руках. Её пышные рыжие волосы распустились, собравшись на затылке в небрежный узел. Я запускаю пальцы в эти шелковистые пряди и слегка потягиваю их назад.

— Смотри на меня, — шепчу я, желая видеть её лицо и эти пылающие карие глаза. — Вот так, правильно.

Её взгляд вспыхивает упрямством и непокорностью, но она не отстраняется. Она может сколь угодно делать вид, что ненавидит меня, но её тело говорит об обратном.

Моё сердце бешено стучит в груди. Я слышу её прерывистое, взволнованное дыхание, раздающееся в тишине подсобки. Опустив руку, я касаюсь её тонкой талии, ощущая, как дрожит её кожа. Снаружи, за тонкой дверью, в любой момент может пройти тренер Валерий Александрович, но это лишь добавляет остроты.

Я разворачиваю её к себе спиной и мягко прижимаю к стеллажу. Аня тихо ахает, её дыхание сбивается:

— Ты сумасшедший, Вилков…

— Возможно, — ухмыляюсь я, перехватывая её запястья и удерживая их, чтобы она не вырывалась. — Зато с тобой по-другому нельзя. Стоишь тут, вся из себя неприступная, а сама дрожишь как осиновый лист.

— Замолчи! — шипит она, но её щёки пылают ярким румянцем, а длинные ресницы трепещут. — Если нас кто-то увидит, я тебя лично придушу!

— Не увидит, если будешь вести себя тихо, — шепчу я ей прямо на ушко, чувствуя, как по её коже пробегает волна мурашек.

На её мягкой коже всё ещё видны лёгкие следы моих прошлых поцелуев и объятий — аккуратные, темнеющие отметины, словно знак того, что эта строптивая девчонка принадлежит только мне. Настоящая демоница из Академии «Олимп», которая умеет только портить мне нервы, но сейчас полностью в моей власти.

— Подожди… — сбивчиво шепчет она, упираясь ладонями в деревянную полку. — Ты ведь… ты ведь серьёзно?

— Абсолютно, Виноградова, — ответил я, сжимая её в объятиях и окончательно теряя контроль над собой.

Её тихий, сдавленный вздох тонет у меня в груди. Я не могу действовать слишком резко, хотя внутри всё горит огнём — нужно соблюдать осторожность, чтобы никто в комплексе ничего не заподозрил. Но каждый её тихий стон, каждое движение её тела заставляют меня забыть обо всём на свете.

Я склоняюсь к её плечу, уткнувшись носом в шелковистую кожу, и оставляю ещё один нежный, но ощутимый поцелуй, заставляя её вздрогнуть. Аня выдыхает, её пальцы крепче впиваются в края стеллажа, а ноги подкашиваются от нахлынувшей волны чувств.

— Ну что, нравится? — тихо смеюсь я ей на ухо, ощущая, как она буквально тает в моих руках. — А говорила, что терпеть меня не можешь.

Она оборачивается ко мне и дарит мне пылающий, возмущенный взгляд, хотя в её глазах читается полное блаженство:

— Почему ты вечно кусаешься, как дикий пёс?!

Я лишь пожимаю плечами, поправляя одежду и приводя себя в порядок:

— А почему ты каждый раз реагируешь так, будто тебе это не нравится?

Её глаза вспыхивают, но ответить ей нечего. На её щеках горит яркий румянец, а дыхание всё никак не восстановится.

— Удачи тебе разобраться с этим, Виноградова, — ухмыляюсь я.

Я выскальзываю из подсобки, оставляя её в тишине и приятном замешательстве.

— Вилков! Стой! Ты куда пошёл?! — доносится вслед её возмущённый, но такой родной шёпот.

***

Я зацепляю пальцами два пуговичных края на воротнике и раздражённо дергаю: в этом клубе требуют обязательный галстук, хотя с таким же успехом можно было сразу накинуть петлю на шею. Всё равно приятнее. Я узнаю нескольких людей из местной «элиты», пока иду к окнам; они одаривают меня взглядами разной степени презрения. Двадцать минут назад я попросил администратора передать отцу, что я здесь.

И где он, спрашивается?

На мои звонки, сообщения и письма отец не отвечает, а въезд в наше семейное поместье для меня теперь закрыт. Так что заскочить в этот закрытый клуб — единственный способ хоть как-то выйти с ним на связь. Судя по выражению лица портье, я и здесь уже персона нон грата. Ситуация становится всё веселее.

Я опёрся локтем о стойку, стараясь игнорировать привычную изжогу и неприятную тяжесть в желудке. Препараты от желудка у меня почти закончились, нормально я сегодня ещё не ел, да и одно присутствие в этом месте подталкивает к бунту. За огромным панорамным окном видна огромная терраса с видом на летний ресторан. Я сам любил приходить сюда во время обеденного перерыва, и, похоже, сегодня у половины города возникла та же мысль.

Отец. Даниил Волков. Андрей Максимович Сивов. И… Аня Виноградова.

Я аж замер, перепроверяя, не показалось ли мне.

Они сидят за небольшим уютным столиком в тени старого дуба. Аня задумчиво ковыряет трубочкой лёд в своём холодном чае, но её взгляд прикован к мужчине напротив. К отцу Максима.

«Вот же хитрая лиса», — усмехаюсь я про себя и подхожу ближе к стеклу.

В этом городке едва ли найдётся кто-то более искушённый в светских интригах и манипуляциях, чем Андрей Максимович Сивов. Человек-легенда, на которого в молодости равнялись все местные золотые мальчики. Отец Максима умеет очаровывать людей, это ни для кого не секрет. Старая городская шутка гласила: никогда не оставляйте своих девушек или жен наедине с Сивовым-старшим. И вот она сидит здесь и спокойно обедает с ним!

Впрочем, чему я удивляюсь? По дороге сюда я видел на стене большую галерею фотографий с участницами предстоящего Бала Дебютанток. Я уже однажды сопровождал туда одну из местных красавиц — жуткая претенциозная скука, хотя сама вечеринка вышла ничего. Но яркая вспышка рыжих волос среди блондинок сразу привлекла моё внимание. Аня Виноградова. Дебютантка. Я бы дорого отдал, чтобы посмотреть, как она будет шествовать по сцене в своём невинном белом платье. Какая ирония!

Сейчас Аня о чём-то оживленно говорит, слегка подавшись вперёд, а Андрей Максимович слушает её с нескрываемым интересом. На ней всё ещё академическая форма: юбка в клетку, облегающая блузка с символикой «Олимпа». Кончик её носика чуть покраснел, а глаза блестят так, будто она совсем недавно всплакнула. Но она умело делает вид, будто просто устала.

Андрей Максимович кивает на её слова с самым понимающим и сочувствующим видом. Ну да, конечно. Великий благотворитель и слушатель.

Меня аж передергивает.

Я провёл рукой по волосам и сжал челюсти. Градус игры повышается быстрее, чем я думал. Ещё и суток не прошло с тех пор, как эта девчонка дрожала в моих руках в подсобке у бассейна, а сейчас она мило беседует с главным влиятельным человеком района. Не промах, ничего не скажешь!

Я продолжаю мерить их мрачным взглядом, когда ко мне наконец возвращается администратор.

— Глеб, — произносит он с абсолютно непроницаемым лицом. — Ваш отец не сможет вас принять. Поскольку клуб предназначен только для действительных членов, я вынужден просить вас удалиться.

Он с выражением легкого превосходства указывает рукой в сторону выхода.

Я смотрю на него в упор, не мигая:

— Серьёзно?

— Прошу прощения, сударь, — сухо добавляет он.

«Сударь»? Серьёзно?! Годами меня в этом заведении звали исключительно Глеб Николаевич. Похоже, теперь статус главного наследника окончательно перешёл к Сергею.

Я одариваю портье холодным, просчитанным взглядом. Особого теплого приёма я и не ждал, но то, что меня выставляют у дверей, — это уже слишком. Если отец чего и терпел меньше всего на свете, так это публичных сцен. А устроить сцену — это прямо по моей части.

Итак, вот каков расклад: семья объявила мне бойкот, из клуба выставляют, даже собственной фамилии лишили.

Расправив пиджак, я разворачиваюсь и иду к выходу. Но не для того, чтобы уйти, а чтобы пройти на террасу. На улице прекрасный день — солнечно, свежо, лёгкий прохладный ветерок. Отличная погода для того, чтобы немного испортить праздник местной знати.

Я не останавливаюсь, точно зная, что буду делать. Парадный газон идеально подстрижен, пышные кусты живой изгороди закрывают боковой проход к террасе. Я без зазрения совести шагаю прямо по аккуратной клумбе, сминая ботинками пышные пионы, и легко перемахиваю через низкую кованую калитку. Калитка заперта, но защёлка поднимается за секунду.

Пожилая пара за ближайшим столиком смотрит на меня с крайним осуждением. Игнорируя их, я шествую между столами, не обращая внимания на шепотки и нарастающее напряжение вокруг. О, слухи о моём изгнании уже облетели весь посёлок, не так ли?

Мой взгляд прикован к цели: отец и два его деловых партнёра.

Проходя мимо соседнего столика, я ловким движением забираю с чужого подноса бокал с цитрусовым фрешем, не обращая внимания на возмущённый возглас ошеломлённого гостя. Подхватываю свободный стул и двигаюсь к столику отца.

Поставив стул, я вальяжно опускаюсь в него:

— Добрый день, господа.

Отец с вилкой в руке замирает над кусочком семги, его лицо вытягивается от изумления. Но уже через секунду изумление сменяется привычным раздражением:

— Как ты сюда пробрался?

Я делаю глоток фреша:

— На входе пропустили, — нагло вру я. Прощай, работа бедняги-портье. — А что, мне здесь не рады?

Отец морщится, оглядывая мой помятый вид:

— Я бы сказал, что рад тебя видеть, но это будет враньем. Ты выглядишь так, будто не спал трое суток, да и этот костюм… — Он брезгливо ведёт носом.

Я опускаю взгляд на пиджак и делаю вид, что разглаживаю складку:

— Да вот, странное дело… Наша химчистка почему-то больше не принимает мои вещи. Словно кто-то отдал им особый приказ.

Отец мастерски умеет выжигать всё вокруг себя дотла.

Он вытирает губы льняной салфеткой и бросает её на стол:

— Чего ты хочешь?

Я не тороплюсь с ответом, наслаждаясь тем, как неловко чувствуют себя его компаньоны.

— Да вот, зашел передать, — я достаю из кармана небольшую бархатную коробочку и кладу её на скатерть. — Подарок на день рождения для мамы.

Отец смотрит на коробочку без малейшего интереса:

— День рождения твоей матери был шесть недель назад.

— Ой. Бывает, — я тянусь через стол и беспечно забираю с тарелки одного из бизнесменов свежий круассан.

Оглядывая террасу, я замечаю, как отец натягивает на лицо фальшивую улыбку и тихо произносит:

— Ты устраиваешь сцену, Глеб.

— Я? Да ну, я даже не начинал! — Я пожимаю плечами и прослеживаю его взгляд. За нами с интересом наблюдают с соседних столиков.

Тогда я поворачиваюсь к столику Ани и Андрея Максимовича, поднимаю руку и с широкой ухмылкой громко чеканю:

— О, Аня! Какая встреча! Обедаешь с господином Сивовым? Как интересно! А я-то думал, нарушать приличные нормы в этом клубе дозволено только мне!

У Ани буквально отвисает челюсть. Глаза округляются от ужаса. Её щёки мгновенно заливает яркий, пылающий румянец, и она тут же прячет лицо за копной своих рыжих волос.

Отец глубоко вздыхает, пытаясь сохранить обладание, и поворачивается к партнёрам:

— Господа, мне нужно пару минут наедине с сыном.

Дважды повторять им не приходится: суровые бизнесмены спешно поднимаются и уходят. Как только они отдаляются, отец въедается в меня тяжелым, ледяным взглядом:

— Охрана будет здесь через минуту. И тогда тебя вышвырнут отсюда с треском. Так что говори, зачем пришёл, пока у тебя есть время.

— А стоит ли оно того? — я откладываю недоеденный круассан. — Наставлять уму-разуму избалованных деток в бассейнах академии, пока их богатые родители заняты собой — не самое лучшее применение моим талантам.

Отец снисходительно усмехается:

— И о каких же талантах речь? О том, что ты чуть не вылетел из академии, едва не получил судимость и остался ни с чем на выпускной год? — Он делает глоток из своего бокала. — Ах да, я чуть не забыл про твои карточные долги. Единственный «талант», который я в тебе вижу, — это умение спускать мои деньги и моё влияние в канализацию. Ты — моё самое дорогое и бессмысленное разочарование.

Он откидывается на спинку кресла и делает неопределенный жест рукой:

— Если это все твои «навыки», то ты просто катастрофа, а не сын.

Я резко поднимаюсь со стула, возвышаясь над ним. Мои кулаки сжимаются сами собой, а в животе всё завязывается в тугой узел от глухой, выжигающей обиды.

Вокруг нас люди начинают беспокойно оглядываться. Краем глаза я вижу, как к террасе уже торопятся двое охранников. Но я не могу оторвать взгляда от холодного, равнодушного лица отца.

— Думаешь, человек с проблемами с законом может нормально вести секцию плавания в элитной академии? — сурово произносит он, отправляя в рот кусочек рыбы. — Ты лишь в очередной раз доказал то, что я знал всегда: ты слишком избалован и не способен оценить то, что тебе давалось. Ты не умеешь бороться умными методами. Вот твой брат Сергей — тот умеет вести игру. Он действует разумом, стратегией, рычагами давления. Он знает: как только ты теряешь контроль над собой и поддаешься эмоциям — ты проиграл. У него никогда не бывают разбиты кулаки. У него под контролем абсолютно всё. А у тебя?

В этот момент мне больше всего на свете хочется просто врезать ему по этой ухоженной, сытой физиономии.

Но прежде чем я успеваю сделать шаг, на моё плечо ложится тяжёлая, уверенная ладонь.

— Полегче, парень, — тихо, но предостерегающе произносит подошедший Андрей Максимович Сивов. — Не стоит устраивать здесь скандал.

Я прослеживаю его взгляд и замечаю приближающихся охранников. Обернувшись к отцу, я сквозь зубы процеживаю:

— Мне нужно знать про «Демонов Академии Олимп».

Губы отца искривляются в презрительной ухмылке:

— И ради этого ты сюда приперся? Задавать глупые вопросы про какое-то детское тайное общество? И что с ними не так?

— Поговаривают, они снова подали голос, — чеканю я.

— Значит, ума у них по-прежнему не прибавилось, — бурчит он, возвращаясь к своей семге. — Хотя развал этой шарашки, пусть и косвенный, — единственный полезный поступок, который ты совершил за всю жизнь.

Один из охранников останавливается рядом и кивает в сторону калитки:

— Вам пора идти, Глеб.

— Я ещё не закончил! — отрезаю я, не шелохнувшись.

Андрей Максимович осторожно тянет меня за локоть, тихо шепча на ухо:

— Оставь, сынок. Не надо.

Я с силой выдергиваю руку и резко поворачиваюсь к нему:

— Я вам не сынок!

А затем перевожу взгляд на отца и тычу в его сторону пальцем:

— Я — твой сын! И ты не сможешь просто так лишить меня моей фамилии!

Ловко обогнув охранника, я марширую через всю террасу, спиной ощущая на себе шокированные взгляды и плохо скрываемый, ядовитый шепот. Стадо. Обычное трусливое стадо.

Проходя мимо столика Сивова, я замечаю, как Аня Виноградова торопливо собирает свои вещи. Встав из-за стола, она бросает на меня темный, полная гнева взгляд.

— Довольна теперь? — рычу я, даже не думая останавливаться, чтобы выслушать её ответ.

Я вылетаю с террасы тем же путём, каким пришёл — мимо ошеломленной пожилой пары и через боковую калитку. Плотно прижавшись спиной к холодной каменной стене здания, я выжидаю, пока охранники проедут мимо на своём разряженном гольф-каре.

Едва гул мотора затихает, я выбираюсь из клумбы прямо на тротуар. Сжав кулак, я со всей силы прижимаю его к животу, пытаясь перевести дыхание и заглушить адскую, выжигающую изнутри боль. Наталья Сергеевна, наша управляющая, всегда твердила, что у меня, скорее всего, язва от постоянных нервов. Но так паршиво мне не было ещё никогда. Боль скручивает настолько сильно, что лицо само собой искажается в гримасе.

— Ему просто нужно время.

Я резко вскидываю голову на голос.

Андрей Максимович Сивов стоит неподалёку, крутя в пальцах старую жестяную зажигалку, от которой тянется сизый, тяжелый запах папирос.

Я прищуриваюсь и выпрямляюсь, пересиливая рези в животе:

— Что вы сказали?

— Твой отец. Ему нужно время, — повторил он, спрятав зажигалку в карман и тихо вздохнув. — Поверь, я знаю, о чём говорю. Мне тоже потребовалось время, когда Максим наломал дров. Смотреть, как твой собственный ребёнок рушит свою жизнь — это адская мука. В первую очередь потому, что глубоко внутри ты понимаешь: в этом есть и твоя вина.

Я горько усмехаюсь:

— Вы совсем не знаете моего отца, Андрей Максимович. Он никогда и ни в чём себя не винит.

Сивов лишь пожимает плечами:

— Дай ему время. И немного пространства. — Он оглядывает меня с ног до головы критическим взглядом. — А ещё возьми себя в руки, Глеб. Докажи ему, что ты не конченый неудачник, каким он тебя считает.

Я качаю головой, расплываясь в горькой, саркастичной улыбке:

— А вот тут вы ошибаетесь. Я именно тот неудачник, каким он меня считает. Ну и что с того, а? Это я, — я развожу руки в стороны, словно показывая себя во всей «красе». — Настоящий. Такой, какой есть.

— Ты — «Демон», — тихо, но твёрдо произносит Сивов. — А «Демоны» никогда не были идеальными. Чёрт возьми, да у каждого из нас полно проблем! Но при этом мы сильные. Влиятельные. Умные. И если ты об этом забыл, это ещё не значит, что ты перестал быть одним из нас. Твой отец… — он мельком оглядывается на террасу, — больше не «Демон». Он уже не поймёт.

— А вы, значит, понимаете? — сомнением переспрашиваю я.

Он ничего не отвечает. Лишь разворачивается и неторопливо шагает прочь по аллее.

Я невольно провожаю его взглядом, и в голове мелькает странная, нелепая мысль: каково это — иметь отца, который способен просто выслушать? Отца, который понимает, что ты — самостоятельная личность, а не его бледная копия?

Я издаю мрачный, короткий смешок.

Даже сейчас, когда отец официально отрёкся от меня и выставил за дверь, одно остается неизменным: я всё ещё намертво привязан к нему и к этой фамилии. И изменить это, похоже, не в моих силах.

Глава 9

Аня

Единственная вещь, спасающая меня от погружения в тёмную бездну самоедства — это то, что я сижу на уроке всемирной истории и слушаю Александра Викторовича Дроздова, который с воодушевлением рассказывает о Французской революции. Александру Викторовичу едва за тридцать, он чертовски привлекателен, и у него очень красивые, ухоженные руки. Он много жестикулирует, и я ловлю себя на том, что заворожённо слежу за его движениями. Чем он занимается в свободное время? Играет на пианино? Занимается живописью? На его безымянном пальце блестит золотое обручальное кольцо, но я заставляю себя прогнать эту мысль. Интересно, насколько сложно влюбить в себя учителя? Хотя у меня всё равно никогда не хватит на это дерзости — особенно после того, что произошло между мной и отцом Максима.

Но эти навязчивые, дикие мысли просто невозможно остановить. На втором курсе я специально перевелась с уроков ИЗО, потому что не могла сосредоточиться на предмете: моё чересчур буйное воображение полностью переключалось на то, как двигается преподаватель. Всё дошло до того, что я вообще перестала усваивать материал. После отказа от искусства мои оценки хоть немного выровнялись. А теперь меня отвлекает случайная встреча с Глебом в клубе пару часов назад.

Тихий стук в дверь кабинета прерывает и Александра Викторовича, и мои не самые скромные фантазии. На пороге появляется первокурсница в очках с запиской в руках.

— Из кабинета директора, — произносит она, передавая бумажку учителю.

Александр Викторович разворачивает её, бегло пробегает взглядом и смотрит прямо на меня:

— Аня Виноградова.

По классу тут же проносится шепоток и хихиканье. Вспыхивают гадания, зачем меня вызывают к директору. Никому не хочется попасть на ковер к Белых, и мне в том числе. Особенно учитывая, что я ничего не сделала.

— Собери вещи, — добавляет Александр Викторович.

Я поднимаюсь и беру записку из его рук:

— Спасибо.

Девочка, принёсшая записку, торопливо шагает по коридору перед мной.

— Эй, — окликаю я её. Она испуганно оглядывается. — Знаешь, в чём дело?

Она поправляет очки на носу:

— Нет, просто сказали передать. Извини.

Я вздыхаю:

— Ладно, спасибо.

Кабинет директора Алексея Владимировича Белых находится в конце коридора, рядом с комнатным изолятором. Я делаю глубокий вдох и стучусь.

— Войдите.

Я осторожно переступаю порог. Меньше всего на свете мне хочется неприятностей из-за какой-нибудь глупости, особенно в начале года, накануне Бала Дебютанток и на фоне слухов о выходке Глеба в клубе. У моей мамы будет настоящий удар.

Однако за директорским столом сидит вовсе не Алексей Владимирович. В кожаном кресле развалился Глеб Вилков, постукивая длинными пальцами по подлокотнику. Моё сердце делает нервный кувырок.

— Закрой дверь, — бросает он.

Я замираю:

— Ты что здесь делаешь?

Его холодные глаза въедаются в меня:

— Я что, заикаюсь? Закрой дверь.

Я порываюсь уйти, но что, если директор знает, что он здесь? Что, если у меня действительно проблемы? Глеб теперь входит в студенческий совет, а значит, вполне может влепить мне взыскание. Подавив вспышку возмущения, я прикрываю дверь. Гулкий щелчок замка заставляет всё внутри сжаться.

Глеб откидывается на спину:

— Теперь я получаю служебные записки официально. Алексей Владимирович на совещании до пяти.

Напряжение немного спадает, когда я понимаю, что происходит:

— То есть ты просто занял его кабинет, чтобы поиздеваться надо мной?

— Поиздеваться? — Его губы искривляются в язвительной ухмылке. — Ты любишь громкие слова, Виноградова.

Я скрещиваю руки на груди:

— А разве я не права?

— Ну раз ты так поставила вопрос… — Он берет со стола тяжелое папье-маше и перекладывает из руки в руку. — Что у тебя с Андреем Максимовичем Сивовым?

— Ничего.

— Не похоже, — продолжают гнуть своё Глеб, даже не слушая. — Он же главный местный покровитель. Да, ему за сорок, он друг твоего отца, слегка прожженный жизнью, но статус есть статус. Я от тебя такого не ожидал. Хотя… какая симпатичная девушка откажется от внимания такого влиятельного мужчины?

— Я же сказала, мы просто разговаривали!

Игнорируя мои слова, он подаётся вперёд с наигранным сочувствием:

— Но тебе же всего девятнадцать… исполнилось пару месяцев назад? И этот обед выглядел куда романтичнее, чем простая встреча. Что это значит, Аня?

— Это значит, что мы просто обедали!

— Или он начал крутить с тобой, или Андрей Максимович из тех папиков, которые смотрят на дочек своих знакомых. — Он морщится. — Мерзость какая.

Я закатываю глаза, выдерживая паузу:

— Ты закончил?

Он медленно поднимается. Кресло отъезжает назад. Обходя стол, он приближается ко мне, словно хищник перед прыжком. К сожалению, я не успеваю вовремя отступить. Прежде чем я успеваю сообразить, его ладонь упирается в стену возле моей головы, а пальцы другой руки цепляются за пояс моей юбки, слегка оттягивая её вниз.

— Посмотри, — чеканит он, глядя мне прямо в глаза.

Я вздрагиваю — не от страха, а от неожиданности. Тася была права: держаться поближе к Глебу — паршивая идея. Каждый раз, когда он оказывается так близко, я вижу напряжение в его руках, его уверенную, холодную осанку. Его взгляд буквально прожигает меня насквозь, пробуждая глубоко внутри нечто опасное и неуправляемое.

И я знаю, что это нечто требует продолжения.

Сглотнув, я опускаю взгляд. Синяки на моем бедре уже начинают бледнеть, но всё ещё остаются заметными. Я отвожу глаза, не желая встречаться с ним взглядом.

— Тебе же понравилось, — его голос звучит тихо и уверенно.

— Нет, — отвечаю я, качая головой.

— Врушка. — Он слегка сжимает пальцы прямо на темнеющем следе, заставляя меня вздрогнуть. — Тебе безумно понравилось.

Я пытаюсь сдержать рваный вдох, зафиксировав взгляд на его подбородке:

— Мне нравилась страсть, а не то, как жестоко ты себя вёл. На моём месте могла быть любая.

— Ты правда в это веришь? — Он смеётся тихо, беззаботно. — Это лучшее, что с тобой было, и ты это знаешь.