Не оборачивайся

— Ты не сможешь.

— Посмотрим.

Я пошёл к двери. Мимо него. Он не двинулся. Я вышел на крыльцо. Спустился по ступеням. Пошёл по тропе. К машине.

Я не обернулся.

Я знал, что он смотрит мне вслед. Я знал, что он улыбается. Я знал, что он ждёт.

Но я не обернулся.

Я сел в машину. Положил книгу на пассажирское сиденье. Завёл двигатель.

И поехал домой.

К Эрин.

Глава 16. Что помнит Полли

Полли Гарденер жила в комнате на втором этаже окружной больницы в Огасте. Отдельной. С табличкой на двери, на которой не было написано имени — только номер. Я узнал об этом от доктора Пайка. Он позвонил мне утром, когда я ещё не успел выпить кофе.

— Она говорит, — сказал он. — Полли. Она начала говорить.

— Что говорит?

— Приезжай. Сам услышишь.

Я приехал к полудню. Дорога до Огасты занимала сорок минут, и все сорок минут я думал о книге. Она лежала на пассажирском сиденье, завёрнутая в старую куртку, которую я нашёл в багажнике. Я не хотел оставлять её дома. Я не хотел, чтобы она была рядом с Эрин. Я не знал, что она может сделать. Я не знал ничего.

Больница была старая, кирпичная, с длинными коридорами и запахом хлорки. Меня провели на второй этаж. У двери с номером 217 стоял охранник. Молодой. Скучающий. Он посмотрел на меня, потом на список в планшете.

— Лоуэлл?

— Да.

— Проходите. Только недолго. Ей нужен отдых.

Я вошёл.

Комната была маленькая. Кровать, тумбочка, стул. Окно с видом на парковку. На кровати сидела девочка. На вид — лет шести. Светлые волосы, заплетённые в две косички. Бледное лицо. Огромные глаза. Она смотрела в окно. Когда я вошёл, она повернулась.

— Здравствуй, — сказал я.

— Здравствуй.

Голос был тонкий. Детский. Но в нём было что-то, что не совпадало с лицом. Что-то старое.

— Меня зовут Фрэнк.

— Я знаю.

— Откуда?

— Ты — тот, кто нашёл ботинок. — Она сказала это спокойно. Как факт. — Мне сказали.

— Кто сказал?

Она не ответила. Она смотрела на меня. Долго. Потом похлопала ладонью по кровати рядом с собой.

— Садись.

Я сел. Она была маленькая. Худая. Руки — как палочки. Но глаза — не детские. Взрослые. Усталые. Глаза человека, который прожил долгую жизнь и устал от неё.

— Ты хочешь спросить, где я была, — сказала она.

— Да.

— Я была в лесу.

— Шестьдесят лет?

— Шестьдесят лет.

— Что ты там делала?

Она посмотрела в окно. На парковку. На машины. На людей, которые шли с пакетами из магазина.

— Играла, — сказала она.

— В ту же игру, что Тимми?

— Тимми не играл. Тимми нашёл ты. Это другое.

— А ты?

— Я играла. Я до сих пор играю.

— Что это за игра?

Она повернулась ко мне. В её глазах не было страха. Не было печали. Только что-то очень старое. Что-то, что ждало.

— Он считает. Мы прячемся. Тот, кого он находит, — остаётся.

— Остаётся где?

— Там. — Она махнула рукой в сторону окна. — В лесу. В доме. В книге.

— В книге?

— Он пишет имена. Когда находит — пишет. И ты остаёшься. Навсегда. Пока кто-нибудь не найдёт тебя.

— Кто-нибудь?

— Ты. — Она смотрела на меня. — Ты нашёл Тимми. Ты нашёл меня. Ты ищешь.

— Я ищу способ остановить его.

Она засмеялась. Тихо. Детским смехом, который звучал как что-то другое.

— Нельзя остановить, — сказала она. — Можно только заплатить.

— Я не хочу платить.

— Все не хотят. — Она пожала плечами. — Но все платят.

Она отвернулась. Посмотрела в окно. Я сидел рядом. Я не знал, что сказать.

— Полли, — сказал я. — Ты помнишь своих родителей?

Она молчала. Долго. Потом сказала:

— Маму помню. Она пахла лавандой. У неё были мягкие руки. Она пела мне перед сном.

— А папу?

— Папа умер. Когда я была маленькая. До того, как меня забрали.

— Ты помнишь тот день? Когда тебя забрали?

— Помню.

— Что ты помнишь?

Она повернулась. Глаза были сухие. Как у человека, который давно выплакал всё.

— Я играла во дворе, — сказала она. — Было холодно. Листья падали. Мама позвала меня домой. Я не пошла. Я хотела ещё поиграть.

Она замолчала.

— Потом пришёл человек, — сказала она. — В пальто. Он сказал, что знает, где живёт фея. Он сказал, что может показать. Я пошла.

— Ты не боялась?

— Нет. — Она покачала головой. — Он был добрый. Он улыбался. Он держал меня за руку. Его рука была холодная. Но я не боялась.

— Что было потом?

— Он привёл меня в лес. Там были другие дети. Они стояли в кругу. Они держались за руки. Они пели.

— Ту же песню?

— Про папу, который вернётся из тьмы.

Она посмотрела на меня.

— Я встала в круг. Я взяла их за руки. И мы пошли.

— Куда?

— К дому. На болоте. Там было тепло. Там был свет. Там был стол. И книга. Он открыл книгу. И написал моё имя.

— Что ты почувствовала?

— Ничего. — Она сказала это просто. — Как будто я заснула. И проснулась только сейчас.

— Шестьдесят лет спустя.

— Шестьдесят лет спустя.

Она снова повернулась к окну.

— Я не выросла, — сказала она. — Я всё ещё шесть. Я всегда буду шесть. Пока он не отпустит.

— Он может отпустить?

— Он отпускает. Когда кто-то находит. Когда кто-то забирает.

— Я забрал тебя.

— Да.

— Значит, ты свободна?

Она посмотрела на меня. Долго. И в её глазах я увидел что-то, чего не было раньше. Страх. Настоящий. Детский.

— Нет, — сказала она. — Ты забрал меня из леса. Но он всё ещё держит меня в книге. Пока моё имя там — я не свободна.

— Как убрать твоё имя?

— Никак. — Она покачала головой. — Пока книга существует — мы все там. Все, кого он забрал. Мы не можем уйти. Мы не можем умереть. Мы просто есть.

Она взяла меня за руку. Её пальцы были холодные. Как лёд. Как вода в марте. Как то, что нашло Сару.

— Фрэнк, — сказала она. — Ты нашёл Тимми. Ты нашёл меня. Ты можешь найти остальных.

— Остальных?

— Семерых. Тех, кто ещё там. Они ждут. Они всегда ждут.

— Где они?

— В лесу. В доме. В книге. — Она отпустила мою руку. — Но ты не сможешь их забрать. Пока он не отпустит.

— Как заставить его отпустить?

Она посмотрела на меня. И улыбнулась. Улыбкой, которая была старше её лица. Старше её тела. Старше всего в этой комнате.

— Ты уже знаешь, — сказала она. — Ты просто боишься признаться.

Она отвернулась. Легла. Закрыла глаза.

— Я устала, — сказала она. — Уходи.

Я встал. Пошёл к двери. У двери обернулся.

— Полли.

— Что.

— Ты сказала, что мама пахла лавандой. Ты помнишь её лицо?

Она не открыла глаз.

— Нет, — сказала она. — Я помню только запах. Лица стираются. Остаётся только запах. И голос. И то, что ты не успел сказать.

Я вышел. Закрыл дверь. Охранник посмотрел на меня. Я прошёл мимо.

В коридоре я остановился. Прислонился к стене. Закрыл глаза.

Она права. Я знал. Я знал, что нужно сделать. Я знал это с того момента, как отец Ренни сказал про сделку. Я знал это, когда стоял в доме на болоте и держал книгу. Я знал это, когда смотрел в глаза человеку в мокром пальто.

Я просто боялся признаться.

Я боялся, что придётся отдать себя.

Я боялся, что придётся отдать Эрин.

Я боялся, что не хватит смелости.

Я вышел из больницы. Сел в машину. Положил руку на книгу. Она была холодная. Тяжёлая. Как будто внутри был не бумага, а что-то живое. Что-то, что дышало. Что-то, что ждало.

Я поехал домой.

Глава 17. Кухонный стол

Эрин ждала меня на кухне. Она сидела за столом. Перед ней лежал лист бумаги и цветные карандаши. Она рисовала.

Я вошёл. Она подняла голову. Посмотрела на меня. Потом на книгу в моих руках.

— Это она? — спросила она.

— Она.

— Можно посмотреть?

— Нет.

— Почему?

— Потому что я не хочу, чтобы ты её трогала.

Она кивнула. Она не спорила. Она вернулась к рисованию.

Я положил книгу на стол. Не на кухонный — на тот, в гостиной, у окна. Я не хотел, чтобы она была рядом с едой. Я не хотел, чтобы она была рядом с Эрин. Я вообще не хотел, чтобы она была в доме. Но выбора не было.

Я сел напротив Эрин. Посмотрел на её рисунок.

Это был дом. Кривой, с косой крышей. Рядом — дерево. Под деревом — три фигурки. Большая. Средняя. Маленькая.

— Это опять мы? — спросил я.

— Нет, — сказала она. — Это не мы.

— А кто?

— Это те, кто был до нас.

Я смотрел на рисунок. На три фигурки. На большую, которая держала за руку среднюю. На среднюю, которая держала маленькую. Они стояли под деревом. И улыбались. Все трое.

— Кто это?

— Бабушка, — сказала Эрин. — И её сестра. И мама.

Я замер.

— Откуда ты знаешь?

— Она мне сказала.

— Кто?

— Бабушка.

Я смотрел на неё. На свою дочь. На девятилетнюю девочку, которая сидела за столом и рисовала людей, которых никогда не видела.

— Эрин, — сказал я. — Бабушка умерла. Два года назад. Ты её почти не знала.

— Знаю, — сказала она. — Но она всё равно говорит.

— Что она говорит?

Эрин отложила карандаш. Посмотрела на меня. Глаза были серьёзные. Взрослые. Как у Полли.

— Она говорит, что ты должен отдать книгу.

— Отдать кому?

— Ему.

— Почему?

— Потому что иначе он заберёт меня.