Полная версия
Дамское танго
Владимир Зоря
Дамское танго
Дума про атамана
Рисунок автора
— Любо, братцы, любо… Любо, братцы, жить…
Песня была созвучна и унылому однообразию выжженной степи, и подавленному настроению Махно… Сидя в своей коляске, он неотрывно смотрел в небо, где, привлечённый блеском его очков, парил одинокий ворон.
«Вот так же кружит где-то близко и Котовский». Махно был наслышан о его зверствах и чувствовал кожей, что пути их сходятся всё ближе.
— О… — он задумчиво покачал головой и заиграл желваками, — рубка будет кровавой.
Ураганный ветер перемен пронёсся и над этой богом забытой станцией, оставив повсюду свои следы: сожжённую водокачку и разграбленное депо, наполовину вырубленную полосу старых акаций вдоль шляха, за которой пытался укрыться со своими соратниками Махно.
Частая смена власти одурманила головы обывателей близлежащего местечка, но зато развила у них чувствительность других частей тела. Сидящий на рельсах — возле станционного сортира, чтобы не привлекать внимания — подкупленный стрелочник украдкой начал сигнализировать флажками. Но что-то в нём не нравилось Махно. «Уж очень старается, не перекуплен ли Котовским?»
Увидев условные знаки, разношёрстная толпа в засаде зашевелилась — приближался эшелон. Атаковали молча, на ходу цепляясь за подножки и отталкивая друг друга локтями. Махно первым оказался на вагоне и тут же принялся за дело.
Когда операция уже заканчивалась и, казалось, опасность позади, раздался душераздирающий крик:
— А ну, бросай мешки! Я Котовский!!
Махно сжался и осторожно поднял близорукие глаза. Над ним угрожающе раздувал усатые щёки тщедушный мужичок, по случаю жары в майке и, почему-то, в танковом шлеме. От безысходности, как человек, которому уже нечего терять, Махно начал возмущаться:
— Позвольте, а почему вы не по форме одеты? Я буду…
В следующее мгновение Котовский откуда-то из-за головы, как ниндзя, с кошачьим визгом выхватил резиновую дубинку, и на спину Махно будто плеснули кипятком.
— Ой, ё… лки-палки…
— Товарищ лейтенант, вам помочь? — раздалось снизу, и Махно подумал: «Их тут целая банда…».
Суетливо вытряхивая мешок, он всё же ухитрился оставить в нём пару кусков угля. Затем повернулся и молча полез из вагона, шевеля лопатками под полувоенной рубахой, как будто там бегали блохи. «А предчувствие не обмануло», — мелькнула мысль. Последнее, что он увидел краем глаза, были бутылки, которые совали Котовскому в специальную, закамуфлированную под его милицейские штаны, сумку на поясе. Спускаясь по песчаной насыпи, жаждущий мести Махно тихонько завыл:
— В атаку… За мной… Ура-а-а!!
— Что ты скулишь опять как пёс? — укусил чей-то раздражённый голос.
И Махно, с досадой швырнув мешок в пустую коляску, тронул её с места. Тачка сразу заскрипела всеми тремя своими колёсами, наводя на окружающих ещё большую тоску.
Станционное здание с облупившейся штукатуркой осталось позади. Теперь Махно шёл вдоль высокого, покрытого угольной пылью бетонного забора, за которым располагался «секретный объект». Чтобы туда заглянуть, представители районной администрации даже подпрыгивали на крышах своих автомобилей, хотя ни для кого в округе не было секретом, что именно привозили на объект огромные самосвалы и вывозили в соседние страны большегрузные фуры. В местечке поговаривали, будто корреспонденты газеты «Прожектор перестройки» даже пытались совершить под бетонную стену подкоп, но всё было тщетно.
Махно не был любопытен и думал сейчас о другом.
Нет, не его это призвание — на поезда нападать. Эти побои, этот ежедневный, унижающий достоинство страх… «Всё! Теперь начнется жизнь, наполненная смыслом: одухотворённая, по совести… Утром зарядка, вечером отбой… Вот заработаю как-нибудь денег… А как?» — Махно даже остановился.
Он приблизительно подсчитал, сколько нужно на уголь, и между лопатками опять зачесалось. А воображение рисовало: зима, в доме ледяной холод, костлявая рука голода вцепилась в детское горлышко… Что-то похожее на это он сегодня уже видел. «Так Котовский схватил бутылку самогона. А почём сейчас сахар? Нет — дорого. Что же делать?! Что же…»
Лишь сейчас он обратил внимание на стену, которую облепили, как мухи, жирные буквы: «Купим за очень большие деньги натуральные не седые волосы от 25 см. Только один день проездом в клубе шахты…»
Такими листовками уже давно был обклеен весь городок, и жена Махно говорила, будто это чей-то дьявольский замысел. Якобы этим текстом зомбируют, постепенно приучают людей к алчности, к деньгам, как к наркотикам; и в дальнейшем каждый будет готов пойти из-за них на любое преступление.
Махно быстро посмотрел по сторонам, затем по-бараньи нагнул голову и разведёнными пальцами, скосив глаза, стал замерять длину волос. Седых совсем мало — можно и повыдёргивать. До заданной длины не хватало всего два-три сантиметра. А на макушке были бы все двадцать пять. Но что подумают его бывшие ученики, когда увидят лысым? Раньше Антон Карпович Махно был школьным учителем по труду, но его сократили, решив, что этот предмет теперь не нужен.
«Неужели гипноз начал действовать? — он будто очнулся от наваждения и поспешил домой, — может, на "Поле чудес" ещё успею…»
* * *Во дворе навстречу хозяину радостно бросился Серко.
— Ну, давай ещё целоваться будем… — недовольным тоном осадил его Махно, и пёс, опустив голову, побрёл в конуру.
«Шкура толстая, как у бегемота. Никаких тебе забот», — позавидовал он собаке. И, осторожно открывая дверь в дом, спохватился: «А где же цепь? Ну, это мог только свой… Конечно, сосед уже отнёс в приёмный пункт».
— Батька! Уголь принёс? — басом спросил лобастый крепыш лет шести.
— Вовка, ты как отца называешь?! — из тени вышла озабоченная хозяйка, и раздалась звонкая затрещина.
— О, ё-ханый бабай! — Вовка набычился и машинальными движениями начал выщипывать из головы короткую рыжую щетину. Он занимался этим довольно часто, когда задумывался, и надо лбом уже образовалась небольшая лысина. Поначалу родители пытались отучить его от этого детского греха подзатыльниками, но всё было напрасно, и они смирились.
— Да ладно, Лена, пускай называет, — Махно положил на шишковатую голову сына тяжёлую ладонь.
«Где жене понять романтичную мужскую душу…»
— Ну что, дождался рынка? — миловидная усталая женщина подсела к столу и стала ласкать мужа взором.
Махно напрягся и потупился.
— Пиво покупаешь в любое время суток, как и мечтал, да?
Махно внимательно рассматривал Вовкин затылок.
— И нигде никакой очереди?! — продолжала она радостно удивляться. — Напился? Вкусно?
— Ну, Леночка, интеллигенты ведь всегда шли на жертвы ради свободы. Нужно подождать ещё. Ты ведь знаешь, что демократии сотни лет строились.
«Что за пятно у Вовки над загривком? Неужели от рождения? А может, набили? Знакомый силуэт…» — крутилась мысль у него в голове. На затылке сына в родимом пятне Антон Карпович увидел вдруг фигу. Почти такую же, как на лбу у Горбачёва. Только у генсека кукиш смотрел справа налево, а у Вовки — слева направо.
— А что… — не успел Махно раскрыть рот, как сын пулей вылетел в соседнюю комнату и тут же вбежал обратно, держа на плече резиновую палку.
Махно привычным движением, как боксёр в глухой защите, закрыл голову руками, но Вовка пробежал мимо и небрежно бросил на кухонный стол кусок электрокабеля. Махно размахнулся, чтобы дать сыну затрещину, но Рыжий в последний момент наклонил голову, и Антон Карпович только ушиб об угол комода пальцы. «Затылком видит, что ли?»
— Тебя же могло убить током! Знаешь, сколько на электрослесаря нужно учиться? Учиться, учиться и ещё раз учиться! Ты где это взял?!
— Нашёл возле дырки в земле, — пробасил Вовка.
— А в дырке что было?
— Мужики матерились.
— Ну ладно, беги поиграй на улице, — натянуто улыбнувшись, Махно легонько подтолкнул сына к выходу.
Остановившись в дверях, Вовка обернулся и пробурчал:
— Там, под поливинилхлоридным пластикатом — металлокорд, — затем, выдернув из головы пару щетинок, строго добавил: — А заземляющую медную жилу не трожь! Она моя! — и не спеша вышел.
Оробевшие родители переглянулись. После этого Махно шваброй достал из тайника под диваном учебный слесарный инструмент, протёр от смазки и… работа закипела.
— Помнят, Лена, руки-то, не забыли… — и довольный, прикидывая, сколько он сможет выручить за алюминий, тихонько запел свою любимую:
— Любо, братцы, любо… Любо, братцы, жить. С нашим атаманом Не приходится тужить… * * *Чёрный «ауди» по-поросячьи завизжал тормозами и замер, как вкопанный. На отполированном капоте волчком вертелся напоминающий гранату небольшой булыжник.
Сосед Махно — угольный бизнесмен Шубин, по кличке Добрый — бросил руль и схватился за пистолет, но стриженая рыжая голова через мгновенье уже затерялась среди цветущих подсолнухов.
— Нинель, чей этот выбль… мальчик?
— Тебе шо, Лёнчик, повылазило? — чуть не плача, жена Шубина тёрла ушибленный о стекло лоб. — Чей… Ленин!
* * *Наступал XXI век.
Народ опускался на следующий виток развития.
Подташнивало.
2000 г.
Мёртвая петля
Рисунок автора
На затерявшейся в донецких степях шахте "Заря коммунизма" заканчивалась первая смена. Микола, по прозвищу Корейский лётчик, пятерней, так, что шлёпнула нижняя губа, вытер катившийся из-под фибровой каски пот и обречённо, как на кресте, повис на угольной лопате.
— Ко-ко-ко-ко… — застучали у него в висках молоточки, и налетевшие куры, оттесняя одна другую, стали жадно выклёвывать из разбросанного навоза жирных розовых червей. Прошедшая, было, тошнота опять подступила к горлу. Огненно-рыжий петух, со свирепым видом прибежавший наводить порядок, до того напоминал своего хозяина, начальника участка Горбузаря, что Микола под вопросительным взглядом круглого петушиного глаза снова взялся за лопату.
«И дома навоз, и на работе навоз… — он сосредоточенно, как дегустатор поплямкал губами, — та чи и в роти гимно? И выпил же вчера на «гусаке»[1][1] меньше пол-литры. Говорил же — не идёт… Привы-ы-кнешь — привыкнешь… Третий год уже после армии привыкаю, а всё тошнит и тошнит. Може, и вправду, как говорит Вася Мосин, сходить на Кабанячий к бабке полечиться от нудоты?"
Если было на Земле пекло, то в этот день оно располагалось на горбузаревом огороде возле красного, пышущего жаром террикона. Казалось, солнце остановилось над старым сгоревшим отвалом. Разгневанное дерзостью этих жалких муравьёв, осмелившихся в соперничестве с ним добывать огонь и свет — оно решило поднапрячься и показать всю свою великолепную силу.
А люди всё глубже зарывались в землю и за долгие годы каторжного труда действительно стали ощущать себя муравьями. Они всё реже смотрели на небо. В каком-то неистовом азарте отдавали здоровье и даже жизни за блестящие чёрные камни, которые эшелонами едва успевал куда-то отвозить пыхтящий паровозик. Будто огромное ненасытное чудовище пожирало всё это, требуя ещё и ещё.
Вскоре паровозный дым растаял в вылинявшем небе, и лишь визг циркулярки, доносившийся с лесного склада, изредка нарушал тишину. В посёлке, раскинувшемся в сонном оцепенении по склону кряжа, жизнь почти замерла.
Колёса шахтного копра в паутине канатов покрутились в одну сторону, в другую и, как шестерни испортившихся часов, остановились вовсе. Теперь неподвижный пейзаж лишь слегка оживляла медленно, как жук, ползущая на террикон вагонетка. Пахло горевшей серой и креозотом. В знойном мареве среди зелёных садов лениво покачивались черепичные крыши домов. Ниже, улицы стекались в глубокую, манившую прохладой балку, на дне которой среди величавых верб и изумрудных капустников блестел ручей. Дальше он терялся в дубовом байраке, появляясь серебряной полоской среди леса уже почти на горизонте, в окружении каких-то сказочных строений. Там, почти в другом мире, в своей лесной республике жили люди, которых ещё только учили быть послушными. Они часто смотрели на сверкающее бриллиантами небо, не догадываясь, что потом об этом забудут. Только некоторым будет казаться, что такое небо они видели во сне. Там жили дети.
Тем временем земля раскалилась, как сковородка. Насытившиеся куры дремали в тени под старой грушей, и даже неугомонный петух время от времени клевал носом, но тут же встряхивал головой и продолжал следить за Лётчиком осоловелыми глазами. А тот с неживым лицом, как лунатик, всё носил и носил на лопате с очередной кучи тяжёлый, вязкий навоз. При этом двигался так, будто на голове у него стоял сосуд, доверху наполненный драгоценной жидкостью. При каждом шаге, в животе, раздувшемся от выпитой воды, булькало, а мокрые от пота на босых ногах чуни издавали такие неприличные звуки, что он время от времени незаметно, по-разведчески, озирался.
"Знав бы, шо такой наряд дадут — обув бы дома «спортсмены». Ещё и грабарку самую большую дали. Чи породной лопаты нету? — Микола хотел возмутиться, но было больно напрягать мозги и он успокоился. — Та начальству ж виднее…»
На углу, где под развесистым тополем разместился скобяной магазин, звякнула щеколда. До Лётчика донёсся неизменно довольный голос Петьки Наливайко, соседа и приятеля:
— Дорофеевна, забодай тебя комар, политура есть? А то на пианину трохи не хватило.
На всякий случай, чтобы его не было видно с дороги, Микола присел у забора. Перерыв в магазине закончился, значит, до конца смены ещё час. А в шахте сейчас хорошо… От воспоминаний о том, как продрог вчера с мокрой спиной ожидая «карету»[2][2] на-гора, ему стало легче.
— Ме-е-е-лу, бабы. Бабы, ме-е-е-лу…
Внезапно раздавшийся протяжный крик эхом разносился над посёлком и нахально проникал сквозь закрытые ставни в дома. Между штакетами забора Микола увидел телегу, которую тащила, кивая лохматой головой при каждом шаге, гнедая кобыла. На телеге, свесив ноги в хромовых, собранных в гармошку сапогах, полулежал бородатый цыган. Изредка от скуки он щёлкал кнутом по конскому крупу, и тогда над дорогой после экипажа оставалось висеть белое облачко мела.
Миколе вспомнился цыганский табор, стоявший когда-то в степи за их хутором. Молодая цыганка с бархатными глазами нагадала ему встречу с красавицей и большие хлопоты. Сказала, что выбьется он в люди: станет лётчиком, и будет ему счастье. Тогда в предсказание цыганки он, как комсомолец, не поверил, но её слова где-то глубоко в нём засели. Что он не такой как все, Микола и сам знал давно, скрывал ото всех, но иногда, спьяну, проговаривался: "Я ещё покажу вам мёртвую петлю Нестерова" (третий год подряд он собирался ехать поступать в Казанский авиационный техникум).
Вот и хлопоты, хотя не с красавицей, но уже начались. Кто знает, отчего дебелая, разбитная откатчица Раюха выбрала невысокого и скуластого, слегка неуклюжего машиниста электровоза. Иногда после «бутылька» ноги сами приводили его в Раюхин флигелёк на краю посёлка, но когда при последней встрече она заговорила о замужестве, Микола запаниковал.
А вообще-то цыган он недолюбливал. "Не хочут работать, как все, хитрят. Вон, лежит, кнутом поигрывает… Не выработанный, шо ему… Спекулянт. Тьфу! — Микола в сердцах почти переплюнул через губу и встал. — Обрабатывай вас тут…"
Наконец зазвучал долгожданный гудок, но Лётчик отнес лопату старой Горбузарихе только, когда на огороде не осталось ни одной кучи. На душе, как снежный ком, росла глухая обида, не понятно на кого.
Уже уходя, он повернулся к петуху и, сделав пальцами козу и страшное лицо, копируя Васю Мосина, прошипел сквозь зубы:
— У, пет-тух Гамбурский…
На что тот недоуменно повертел головой, но, не увидев за собой никого, склонил её набок и удивленно поднял бровь.
* * *Помывшись кипятком в переполненной бане, Микола вышел из комбината в парилку нескончаемого дня. Посматривая, чтобы не попасться на глаза Раюхе и готовый в случае чего спрятаться за ёлку, посвистывая, будто невзначай он прошёлся вдоль Доски почета. Перед последним портретом, который никто, кроме него самого не опознавал и к которому ещё сам не успел привыкнуть, Лётчик замедлил шаг. При съёмке, чтобы не походить на корейца, слегка косящие в стороны глаза он свёл к переносице и выпучил так, что его чуть было, не покусала болонка фотографа. Пересниматься же наотрез отказался, в результате чего дорожащий своей репутацией мастера, Зяма Моисеевич в тот день напился, как сапожник.
Дома Миколу ждали нечищеный коровник и ещё тысяча дел, а он всё стоял в тени поникшей березы. Было противно и тоскливо. С болью представил сочувствующие и одновременно осуждающие глаза матери. Хотелось исчезнуть, раствориться… Заблудиться в лесу и, может быть, даже умереть с голоду. И он пошёл туда, куда указывал стоявший напротив, напудренный бронзой Ленин. Выйдя на дорогу, замешкался, и тут же попал под колесо с трактора «Беларусь». Благо, оно было без покрышки: огромную камеру катили на пруд два пацанёнка.
В лесу звенела мошкара, весело щебетали птицы, но Лётчик ничего этого не замечал. Обходя встречных людей, не разбирая дороги, он упорно брёл в заданном направлении и спустя час, весь в паутине и репьях, с шумом вывалился на прогалину. Тотчас же на его голову обрушилась лавина звуков, в которой было всё: детские крики, песни, женский смех, кваканье лягушек, всплески воды… Перед ним в балке, во всей своей предвечерней красе искрился пруд. По зеркальной глади неспешно скользили прогулочные лодки, а склонившиеся с берега серебристые ивы зачарованно любовались собственным отражением.
Постепенно в хаосе звуков он стал различать отдельные слова. Было слышно, как на детском пляже возле пионерского лагеря, где вода бурлила от загорелых маленьких тел, кричали голосистые вожатые:
— Отряд Павлика Морозова, будьте готовы!
— Всегда готовы!
— Топорков! Не выплывай за флажки! Дощечкина! Держи Топоркова!
Из репродуктора дома отдыха разносилось над прудом и множилось эхом:
— Ой, рябина кудрявая…
Заглушая «Рябинушку», подвыпившая компания за кустами старательно выводила:
— И в забой отправился парень молодой…
От одной только мысли о водке у Миколы сжались челюсти, и вспотел лоб. Шершавый, как рашпиль, язык прикипел к нёбу. Хотелось пить. На противоположном берегу, до которого в этом месте было рукой подать, в конце небольшой набережной работал буфет, но у Лётчика не было денег. Среди смакующих пиво, по плечистой фигуре он узнал известного в посёлке злостного тунеядца, стилягу и спортсмена-индивидуалиста Жоржа. "Где же справедливость? Жорж не только пил сам. Он ещё угощал какую-то даму в брюках. А где же каждому по труду? Если кое-кто будет так соблюдать моральный кодекс строителя коммунизма, когда ж мы тот коммунизм построим?"
От нечего делать Микола полюбовался скульптурой в центре набережной. Огромную бетонную, с надутыми щеками рыбу, стоящую на хвосте, обнимал свежевыбеленный мальчик. От этой группы уходила наверх и терялась среди высоких ясеней неширокая, с лепными перилами лестница. По ней уже потянулись в столовую и на танцплощадку отдыхающие. Однако на парковых скамейках немало публики ещё оставалось понежиться в предзакатных лучах солнца. Внимание Лётчика привлек солидный мужчина в полосатой пижаме с полотенцем на шее, оживлённо жестикулирующий перед спутницей. Микола знал, что дом отдыха этот — всесоюзного значения, и смотрел на людей за прудом во все глаза, как на иностранцев.
"Городски-и-е… Наверно в театры ходят, оперы слухают… А!.. Притворяются друг перед дружкой, что нравится."
Сразу потеряв к ним интерес и ещё острее почувствовав свое одиночество, Микола, как Алёнушка, горюющая перед омутом, надолго уставился в воду. Когда же в последний раз здесь был? Наверное, когда всей школой собирали жёлуди, и он набрал больше всех в классе. Тогда ему подарили интересную книжку "Тимур и его команда", и Миколка гордился своим вкладом в то, что сыты районные свиньи. А бесполезное времяпрепровождение он не любил и поэтому не бывал здесь даже в отпуске. Ставок у них на хуторе был свой. Правда, на его берегах росли только тёрн и шиповник, а купающиеся коровы оставляли после себя много оводов и мух, но зато он с детства оставался родным и привычным.
— Извините, пожалуйста… Там, на тропинке, сидит большая лохматая собака. Не вы её хозяин?
«Нет», — хотел сказать Микола, но сумел выдавить из горла лишь какое-то мычание. Перед ним стояла девушка с ТОГО берега. Таких красавиц он видел только в кино.
— А вы не могли бы проводить меня до дома отдыха, а то я такая трусиха…
— Я? Да, конечно, идёмте… Но у меня карман пахнет колбасой… (Зачем я это ляпнув?) — Я брал с собой в шахту, а собака может учуять и напугать вас (шо я кажу, она ж може подумать, шо я боюсь собаки).
— О! Вы шахтер? Я впервые вижу вблизи настоящего шахтера. У нас ведь, в Москве, только метростроевцы. Какая мужественная у вас профессия! А вы Стаханова видели? А вам там не страшно?
— Когда, допустим… крыса тащит из кармана колбасу… копченую (опять я с этой ковбасой!) то мне, конечно, не страшно, только…
— Ой! Какой ужас!
Девушка сделала круглые глаза и приложила обе ладошки к смуглым щёчкам. Теперь Микола окончательно смутился, но незнакомка пришла ему на помощь:
— Вас, кажется, зовут.
Он обернулся и увидел у берега вибрирующую крупной дрожью дюралевую лодку, на носу которой стоял бригадир с третьего участка Обезжиренный, он же радиолюбитель с позывным "Чёрный принц". Вытаращив глаза и извиваясь всем телом, под песню "О голубка моя" он хаотично махал руками, напоминая сигнальщика на мостике корабля. Его худые ноги, торчащие из черных «семейных» трусов, старательно прижимали к лодке товарищи по бригаде, будто боялись, что Обезжиренный взлетит.
Микола лихорадочно соображал.
— Да, зовут… Мы отплываем. В ночную смену идем на рекордную добычу.
— О, как обыденно и скромно вы об этом говорите! Ну, не буду вас больше задерживать. Вон, кстати, и тётя моя идет. А вы непременно должны мне завтра рассказать о вашем героическом труде. Даёте слово?
— Да… — растерянно выдохнул Микола.
— Давайте после ужина здесь, к семи… До завтра?
Улыбнувшись на прощанье, девушка резко повернулась и, окатив его волной аромата, легко побежала по тропинке. Микола стоял ошеломлённый. Неужели всё это было на самом деле, и он завтра снова её увидит?
Вначале он решил, что перед свиданием выпьет для храбрости пол стакана самогонки, но потом передумал. "Буду брехать, как Петро Олейников в кинофильме "Семеро смелых".
Его размышления прервал звук, который получается, если по поверхности воды сильно ударить доской. На лодке Обезжиренного уже не было, а шахтеры виновато смотрели на расходящиеся по воде круги. Наконец кто-то догадался протянуть тонущему принцу весло.
Запахло дымком: это рыбаки возле устья ручья разожгли костёр. У мелководья пацаны завязывали майки, битком набитые раками, и собирались домой. Сейчас Миколе был симпатичен даже гроза посёлка хулиган Колюня, которому на берегу вязали руки. С помощью одних только ног, он на спор в очередной раз собирался переплывать пруд. По воде к противоположному берегу, будто гигантские пальцы, потянулись длинные тени. Лодочник уже скликал с пристани запоздалых гребцов. Вечерело. Микола выбрался на дорогу и, быстро размахивая руками, зашагал домой.
Выйдя на шлях в степи, он с удовольствием, как впервые, слушал пение сверчков, любовался виражами снующих в воздухе летучих мышей. Неожиданно рядом в клубах пыли остановился «ЗИЛок». Из кабины белозубо улыбался шофер: бывший пограничник Алешка Зоря. Нет ничего приятнее, чем проехаться ясным летним вечером в кузове грузовика по степной дороге. Миколе нравился запах тёплой кабины, дурманящий аромат разнотравья в балках… Когда машина остановилась у его дома, багровый шар уже коснулся горизонта. По улице с выпаса шли коровы и сами заходили в свои дворы. Одинокую, хрупкую фигурку на лавке у ворот Микола узнал ещё от поворота. Хотелось как-то приласкать мать, но он стеснялся таких "телячьих нежностей".