Полная версия
Машина террора. Как страх становится оружием и меняет ход истории
Максим Рубин
Машина террора. Как страх становится оружием и меняет ход истории
Машина террора: Как страх становится оружием и меняет ход истории
Максим Рубин
Что такое терроризм: определения, границы и спорные случаи
В редакции уже готовится вечерний выпуск. На большом экране — кадры разрушенного входа, рядом открыта карта города. Известно, что произошёл взрыв и есть пострадавшие. Кто его устроил, почему и против кого был направлен — пока не установлено. В черновике заголовка курсор зависает между словами «взрыв», «нападение» и «теракт».
Это не спор о стиле. Одно слово может подсказать читателю, кто здесь преступник, кто — политический противник, а кто — жертва войны. Оно влияет на общественную реакцию, решения властей и, позднее, на то, какие вопросы будут заданы следствию. Но заголовок — ещё не приговор, а ярлык — не доказательство. Чтобы понять, подходит ли слово «терроризм», нужно выяснить, что произошло, кто действовал, на кого было направлено насилие и чего добивались нападавшие.
У слова нет одной границы
У терроризма нет единого исчерпывающего определения, принятого всеми государствами и исследователями. Это не значит, что термин совершенно произволен. Во многих определениях повторяется общий набор признаков: умышленное насилие или угроза им; политическая, идеологическая или иная общественная цель; попытка запугать более широкую аудиторию или принудить власти к решению. Часто в центре оказываются гражданские лица и другие люди, не участвующие в боевых действиях. Но каждое из этих условий вызывает вопросы.
Обязательна ли политическая цель — или достаточно намерения посеять страх? Должны ли жертвами быть гражданские лица? Может ли государство совершить терроризм, или термин относится только к негосударственным группам? Как отличить нападение на военный объект от атаки, рассчитанной на устрашение населения? Ответы различаются в национальных законах, международных документах, академических работах и общественных дискуссиях.
В международном праве сложилась мозаика соглашений о конкретных видах преступлений: захвате заложников, взрывах, финансировании терроризма и других деяниях. Например, Международная конвенция о борьбе с финансированием терроризма 1999 года описывает определённые действия, направленные на причинение смерти или тяжкого вреда гражданским лицам либо другим людям, не участвующим в военных действиях, если цель — запугать население или принудить правительство. Это важная правовая формулировка, но она не является универсальным определением всех возможных проявлений терроризма. Всеобъемлющей конвенции с единым определением, которое приняли бы все государства, нет.
На национальном уровне формулировки тоже отличаются. Например, российская статья 205 Уголовного кодекса связывает террористический акт с действиями или угрозой, устрашающими население и создающими опасность тяжких последствий, а также с целью повлиять на решения органов власти или дестабилизировать их деятельность. Однако даже в рамках конкретного закона обвинению необходимо доказать предусмотренные им признаки. Политическая оценка, подозрение или принадлежность человека к определённой группе сами по себе не заменяют доказательств.
Академический подход обычно стремится выделить повторяющиеся черты явления, не сводя их к одному закону. Общественный и политический язык устроен иначе: слово «терроризм» часто не только описывает действие, но и выражает осуждение, отказывает противнику в легитимности, требует ответных мер. Поэтому полезно различать три вопроса: что произошло фактически; как это квалифицирует применимое право; каким смыслом наделяют событие политики, журналисты и общество.
От государственного террора к современному ярлыку
История самого слова напоминает, что привычная граница между «террористом» и «государством» не была задана раз и навсегда. В политическом языке конца XVIII века террор связывали, в частности, с практикой революционной власти во Франции. «Террор» обозначал государственное насилие, применяемое для подавления противников и удержания власти. Позднее слово «терроризм» всё чаще стали относить к насилию революционных и иных негосударственных групп.
Этот сдвиг не просто историческая подробность. Он показывает, что название может зависеть от того, кто его произносит и с какой позиции. Государство склонно описывать собственные действия через язык безопасности, закона и войны, а насилие противника — через язык преступления и террора. Такая асимметрия не доказывает, что обе стороны одинаковы. Она напоминает о необходимости отдельно оценивать поступки каждой стороны и проверять, какие нормы к ним применимы.
Рассмотрим несколько случаев, где похожие вопросы приводили к разным ответам.
Случай
Субъект насилия
Объект
Политическая цель
Правовая квалификация и неопределённость
Французский революционный террор, 1793–1794 годы
Государственная власть и её учреждения
Объявленные противниками революции и режима люди
Удержание власти и подавление сопротивления
Исторически — «Террор» как практика государственного насилия; это не то же самое, что современный уголовно-правовой состав терроризма.
Убийство Александра II, 1881 год
Революционная организация «Народная воля»
Император — глава государства
Политическое изменение через насилие и давление на власть
Современные историки нередко говорят о революционном терроризме; имперский суд рассматривал деяние в категориях цареубийства и государственных преступлений. Насколько оно соответствует определениям, требующим запугивания гражданского населения, — отдельный вопрос.
Война за независимость Алжира, 1954–1962 годы
Фронт национального освобождения и французские силы
Военные, полиция и, в отдельных эпизодах, гражданские лица
Прекращение колониального правления; сохранение французского контроля
Французские власти называли противников террористами; сторонники независимости видели в них участников освободительной борьбы. Ни политическая цель, ни название организации не решают вопрос о законности конкретного нападения.
Нападения 11 сентября 2001 года в США
Оперативники «Аль-Каиды»
Пассажиры самолётов и люди в зданиях
Политическое насилие, направленное на принуждение и устрашение за пределами непосредственных жертв
В большинстве международных и национальных описаний это террористические атаки. При этом уголовная ответственность конкретных лиц по-прежнему требует установления их роли и доказательств.
Бомбардировки Дрездена в феврале 1945 года
Британские и американские военно-воздушные силы
Городская инфраструктура, промышленные и транспортные объекты, жители
Военные задачи, включая нарушение транспортного сообщения и поддержку продвижения союзных войск; последствия для гражданских лиц стали предметом исторического спора
Обычно рассматриваются как воздушная операция военного времени. Выражение «террористическая бомбардировка» встречается в исторических и моральных спорах, но само по себе не устанавливает юридическую квалификацию.
Таблица не уравнивает события и не выносит заочные приговоры. Она показывает, почему одного признака недостаточно. Масштаб жертв сам по себе не делает любой акт терроризмом; политическая цель не оправдывает нападение на гражданских; статус государства не снимает вопроса о правомерности его действий. Для каждого эпизода нужно установить факты и применимые нормы.
В случае «Народной воли» особенно заметен разрыв между историческим и юридическим языком. Убийство императора было политическим насилием, но непосредственной целью стал конкретный глава государства. Если определение терроризма требует атаки на гражданское население ради его устрашения, этот эпизод подходит к нему не так просто, как, например, нападение на случайных гражданских ради воздействия на широкую аудиторию. Поэтому можно встретить понятие «революционный терроризм» в исторических работах, не превращая его автоматически в вывод о том, какой современный уголовный состав был бы применён.
Алжирский случай напоминает об опасности слова «освободительная борьба» как универсального оправдания. Стремление к независимости объясняет политический контекст, но не стирает различия между нападением на военный объект и намеренным убийством гражданских. И наоборот, осуждение нападений повстанцев не делает автоматически законными пытки, коллективные наказания или произвольное насилие со стороны государства. Для каждого действия существуют свои факты и свои правовые вопросы. Ярлык на движении не заменяет анализа отдельных эпизодов.
Дрезден ставит другой вопрос: почему массовая гибель гражданских во время военных действий обычно описывается через категории войны, а не терроризма? Один ответ — юридические системы нередко рассматривают поведение вооружённых сил в период конфликта прежде всего через нормы международного гуманитарного права: кто был целью, имел ли объект военное значение, какие последствия можно было предвидеть. Но слово «война» не служит индульгенцией. Оценка конкретных действий может включать вопросы о различении военных и гражданских объектов, необходимости и соразмерности. Спор о том, следует ли называть бомбардировку «террором», не отменяет необходимости задавать эти вопросы.
Именно здесь обнаруживается важное различие между описанием насилия и его квалификацией. Можно достоверно установить, что люди были убиты в результате нападения, но ещё не знать, кто его организовал и какую цель преследовал. Можно иметь веские основания подозревать террористический характер преступления, но не иметь достаточных доказательств для суда. Можно также установить, что деяние совершено во время войны, и всё равно выяснять, было ли оно военным преступлением. Эти выводы не заменяют друг друга.
Пять проверок вместо одного ярлыка
Чтобы не путать термины, полезно пройти по пяти вопросам.
1. Кто совершил насилие? Это отдельный человек, группа, государственная структура, вооружённые силы, посредники или несколько разных участников? Некоторые определения ограничиваются негосударственными субъектами; другие подходы допускают разговор о государственном терроризме. Но если закон конкретной страны не относит действия государства к терроризму, это не означает, что такие действия автоматически законны: для них могут применяться нормы о военных преступлениях, пытках, преступлениях против человечности или других нарушениях.
2. На кого было направлено нападение? Речь о гражданских лицах, военных, должностных лицах, инфраструктуре? Был ли человек непосредственной целью или пострадал как следствие атаки? Многие определения терроризма придают особое значение нападениям на гражданских и некомбатантов, но законы различаются в деталях. Установить принадлежность пострадавшего к той или иной категории — вопрос фактов, а не впечатления от новостей.
3. Какой цели добивались нападавшие? Политическое заявление ещё не доказывает политическую цель преступления. У преступника могут одновременно присутствовать личная неприязнь, стремление к известности и политические мотивы. Для юридической оценки важно не просто найти лозунг, а показать связь между действием и требуемой законом целью — например, запугать население или принудить власть к решению.
4. Кому предназначалось сообщение? Если непосредственные жертвы — не единственная аудитория, насилие может быть рассчитано на более широкий круг людей: жителей города, избирателей, руководство страны. Угроза становится способом давления на тех, кто не был на месте нападения. Но такую логику нельзя выводить только из того, что событие широко освещали. Нужно установить, что именно стремились сделать виновные.
5. Какие нормы действуют в данном контексте? Мирное время, вооружённый конфликт, оккупация, полицейская операция и политическое преследование — не взаимозаменяемые обстоятельства. Контекст влияет на то, какие правовые правила применимы, но не превращает незаконное в законное. Нельзя объяснить квалификацию одним словом «война» или одним словом «терроризм».
Есть и ещё одно различие, которое легко потерять в новостном потоке: назвать организацию террористической — не значит доказать вину каждого её участника, сторонника или человека, живущего в регионе конфликта. Перечни организаций могут иметь юридические последствия: ограничения на финансирование, передвижение и контакты. Но включение в такой перечень — решение конкретной власти или международного органа по определённой процедуре. Оно не является универсальным описанием всех людей, связанных с организацией, и не заменяет судебного установления вины отдельного обвиняемого.
Небольшое упражнение для читателя новостей
Возьмите сообщение, где уже использовано слово «теракт». Не проверяйте сначала, согласны ли вы с заголовком. Разделите материал на три колонки:
•Установленные факты: что подтверждено независимо и кем именно?
•Предположения: что говорят о мотивах, организаторах и целях, но пока не доказали?
•Квалификации: как событие называют полиция, правительство, суд, журналисты и очевидцы?
Затем задайте несколько вопросов. Кто первым употребил слово «терроризм» и что этот источник знает? Кто был непосредственной целью и кто мог быть более широкой аудиторией насилия? Известно ли что-нибудь о намерениях нападавших или пока обсуждается только возможный мотив? Происходило ли событие в условиях вооружённого конфликта? Какие другие категории могли бы описать те же факты — убийство, военное преступление, политическое насилие, нападение на инфраструктуру? И наконец: какие детали заголовок оставляет за рамками?
Полезно мысленно переписать сообщение дважды. В первой версии оставить только проверяемые действия: кто, где и что сделал, если это установлено. Во второй добавить атрибуцию: «власти квалифицировали нападение как террористический акт», «следствие проверяет эту версию», «суд признал обвиняемого виновным». Такая формулировка не ослабляет серьёзность преступления. Она показывает, где заканчиваются факты и начинаются выводы.
В редакционной сцене курсор наконец движется. Не потому, что слово «терроризм» запрещено или всегда слишком громко, а потому, что оно должно выдержать проверку. Терроризм — не удобное название любого страшного события и не свойство целого народа или политического движения. Это вывод о насилии, цели, адресате и контексте, сделанный по определённым правилам. Сначала установите действие; затем спросите, по какому правилу его называют.
Страх как оружие: логика террора и его политические цели
В первый день после внезапного насилия город просыпается раньше будильников. На телефонах — сообщения от родных: «Ты где?», «Доехал?», «Напиши, когда будешь дома». В метро кто-то меняет привычный маршрут, хотя пересадка теперь неудобнее. У входа в школу задерживаются родители. В кафе разговоры обрываются, когда на экране появляется срочный выпуск новостей.
Через несколько дней улицы снова полны людей, но привычное в них изменилось. Город словно слушает тишину: прислушивается к объявлениям, к сиренам вдали, к паузам в официальных сообщениях. Большинство жителей не было рядом с местом трагедии, однако происшедшее вошло в их повседневность. Именно в этом разрыве — между непосредственным физическим вредом и его распространённым эхом — начинается логика страха как оружия.
Этот город собирательный. Он не описывает одно конкретное нападение и не подменяет собой свидетельства пострадавших. Он нужен, чтобы заметить то, что легко пропустить в новостной сводке: насилие ранит людей непосредственно, а страх способен выйти далеко за пределы места, где оно произошло.
В первой главе мы говорили о том, почему слово «терроризм» нельзя использовать вместо проверки фактов, намерений и применимого права. Здесь важно сохранить ту же осторожность. Не всякое жестокое преступление является терроризмом, а юридические определения различаются. Но когда насилие или угроза насилия рассчитаны на запугивание более широкой аудитории ради политических целей, физический эпизод становится ещё и сигналом. Его слышат не только те, кто оказался рядом. Его слышат жители города, власти, сообщества, на которые пытаются повлиять, и люди, наблюдающие за событиями издалека.
Это не означает, что страх можно точно измерить или что виновники полностью управляют реакцией общества. Напротив: в этой реакции много непредсказуемого. Но понимание того, как страх распространяется и меняет решения, помогает не спутать последствия насилия с его возможными политическими целями.
Эпизод и его эхо
У физического вреда есть конкретные носители: погибшие и раненые, их близкие, очевидцы, люди, которым предстоит долго восстанавливаться. У страха другая география. Он может появиться там, где никто не пострадал напрямую: в изменившемся расписании, в нежелании ехать на большое мероприятие, в подозрительном взгляде на незнакомца. Эти последствия не делают переживание человека «ненастоящим», но требуют различать переживание угрозы и саму угрозу.
Если однажды в здании заискрила проводка, люди могут опасаться пожара и на следующий день. Опасение понятно; само по себе оно не доказывает, что пожар продолжает угрожать. Так и после насилия тревога может сохраняться дольше, чем непосредственная опасность. Но и обратное верно: успокаивающие слова не отменяют реальных рисков, если они подтверждены. Задача — не обесценить страх и не объявить тревогу фактом, а научиться различать одно и другое.
Почему это различие так трудно? Человеческий мозг не работает как нейтральный калькулятор рисков. Яркое, недавнее событие легче вспомнить, чем множество незаметных дней, когда ничего не произошло. Поэтому оно может казаться более вероятным, чем показывают доступные данные. Психологи называют один из родственных механизмов эвристикой доступности: мы часто судим о частоте события по тому, насколько легко вспоминаем примеры. Это обычная особенность мышления, а не недостаток характера.
Неопределённость добавляет нагрузки. Когда человек не знает, безопасен ли маршрут, что подтверждено и чего ждать дальше, внимание снова и снова возвращается к поиску ответа. После сильного потрясения могут нарушаться сон и концентрация, возникать повышенная настороженность. У кого-то это проходит постепенно; кому-то нужна помощь близких или специалиста. Ни одна из этих реакций не позволяет поставить диагноз по одному наблюдению, но все они напоминают: общественная тревога складывается из множества личных переживаний.
Информационная среда тоже имеет значение. В течение дня одно и то же событие может появляться в новостной ленте десятки раз — с новыми комментариями, повторными кадрами и неподтверждёнными версиями. Частота упоминаний не обязательно говорит о том, что опасность выросла; иногда она говорит только о том, что событие стало главным предметом внимания. Однако постоянное соприкосновение с тревожными сообщениями может поддерживать ощущение, будто угроза всё ещё находится рядом. Это не значит, что новости «создают» страх из ничего или что люди одинаково реагируют на экран. Значит лишь, что способ и ритм передачи информации способны усиливать или ослаблять неопределённость.
Когда страх становится политическим сигналом
Запугивание приобретает политический смысл, когда отдельный эпизод должен повлиять на решения людей, которые не были его непосредственными свидетелями. В этом и состоит одна из особенностей террора: аудитория шире круга прямых жертв. Насилие становится сообщением, но его «прочтение» не сводится к одному варианту. Оно может подразумевать угрозу, требование, демонстрацию вражды или попытку заставить общество усомниться в способности институтов защищать людей.
У таких действий могут быть разные цели. Одни направлены на то, чтобы склонить власти к политическому решению. Другие — на то, чтобы разрушить доверие к государственным институтам или посеять вражду между группами населения. В некоторых случаях расчёт может состоять в том, чтобы вызвать чрезмерно жёсткий ответ, который усилит чувство несправедливости и отчуждения. Бывает и стремление навязать собственную повестку: сделать так, чтобы общество обсуждало происходящее только в терминах угрозы и возмездия.
Это описание логики, а не признание её эффективности. Политические намерения не равны политическому результату. Страх может подтолкнуть людей к ограничениям, которых от них добивались, но может и вызвать солидарность, взаимопомощь и отказ уступать запугиванию. Одни потребуют большего контроля, другие — защиты гражданских свобод. Многие будут одновременно хотеть безопасности и опасаться того, что ради неё начнут преследовать невиновных. Общество не движется как один человек.
Особенно хрупким становится доверие. Если представители власти сообщают разное, уклоняются от очевидных вопросов или обещают невозможную определённость, слухи получают пространство для роста. Если же люди без оснований обвиняют целую общность в действиях отдельных лиц, частный случай может превратиться в оправдание коллективного подозрения. Так страх способен менять не только чувство безопасности, но и язык, которым общество описывает друг друга.
И всё же нет неизбежной цепочки «насилие — паника — политическое поражение». Ответ зависит от множества обстоятельств: от опыта сообщества, качества институтов, доступности достоверной информации, поведения лидеров и СМИ, наличия поддержки для пострадавших. Иногда удар усиливает разобщённость; иногда на короткое или долгое время сплачивает людей. Иногда требования о безопасности приводят к мерам, которые общество позднее пересматривает. Анализ начинается там, где мы замечаем эти возможности, а не объявляем одну реакцию единственно возможной.
Карта последствий страха
Представим последствия в виде карты из четырёх уровней. Она полезна не для того, чтобы поставить обществу диагноз, а чтобы не свести сложный кризис к одной цифре или одному эмоциональному слову.
Личный уровень. Что изменилось в повседневной жизни? Кто-то проверяет сообщения чаще обычного, избегает отдельных мест или не может сосредоточиться. Важно спросить себя: что я знаю наверняка, чего опасаюсь и какой конкретный шаг поможет мне сегодня? Иногда таким шагом будет проверка маршрута по официальному источнику. Иногда — перерыв от новостной ленты, разговор с близким человеком или обращение за профессиональной помощью. Не каждый испуганный человек нуждается в лечении, но страдание не становится пустяком оттого, что его не видно со стороны.
Общественный уровень. Что происходит с отношениями между людьми? Возникают ли взаимопомощь и забота или, напротив, растут подозрение и поиск виноватых среди целых групп? Кто рискует столкнуться с травлей, стигмой или несправедливым обращением? Здесь важно замечать не только громкие заявления, но и бытовые последствия: стало ли безопаснее просить о помощи, разговаривать с соседями, пользоваться общими пространствами.
Политический уровень. Какие решения принимаются от имени безопасности? На какие вопросы отвечают новые правила, а какие остаются без ответа? Соразмерны ли меры подтверждённому риску, понятны ли их основания, можно ли обсуждать и пересматривать их? Это не призыв отвергать меры защиты. Это способ не подменять вопрос «что действительно помогает?» вопросом «что выглядит решительным?».
Информационный уровень. Что известно, что предполагается и что пока не подтверждено? Кто источник сообщения? Изменилось ли положение с момента публикации? Не повторяем ли мы слух только потому, что он эмоционально убедителен? Информация — тоже часть среды безопасности. Если подтверждённое перемешано с догадками, тревоге труднее найти границы.
Можно выполнить короткое упражнение: нарисовать четыре поля и записать в каждом три вещи — подтверждённый факт, своё опасение и полезное действие. Например: «Факт: официально сообщено о закрытии участка маршрута. Опасение: я не знаю, как долго это продлится. Действие: проверю расписание транспорта перед выходом». Такое разделение не гарантирует спокойствия, но помогает не выдавать предположение за новость, а тревожную мысль — за предсказание.
Для журналиста или сотрудника учреждения та же карта задаёт другие вопросы: кого затрагивает сообщение, какие последствия может иметь неточность, кому ещё нужно предоставить практическую информацию? Для обычного читателя она полезна как защита от мгновенного распространения версии, в которой много эмоций, но мало проверяемых фактов.
