Ведьма из Сызрани. Совсем не трогать

Василиса сидела на лавке. Держала трубку обеими руками.

— Пелагея Саввишна, — сказала она. — А чем пахла та табакерка?

— Табаком, — сказала Пелагея Саввишна. — Сладким. С вишней. И…

— Серой, — сказала Василиса.

— Да, — тихо сказала Пелагея Саввишна. — Серой.

Василиса положила трубку.

Подняла голову. Посмотрела на полку.

Банка в углу, тёмного стекла, с сургучом на бечёвке, стояла как стояла. Но в кухне пахло табаком. Сладким. С вишней.

И по сургучу на крышке — тонкая, как волос, едва заметная — бежала трещина.

Глава 4. Трещина

Банка треснула в ночь на двадцать второе декабря. В самую длинную ночь в году. Ровно в полночь.

Василиса не спала. Она теперь почти не спала — двое внутри толкались по очереди, как будто играли в футбол, и стоило ей задремать, как кто-нибудь бил ножкой прямо в печень. Она лежала на бабушкиной кровати, на боку, обложенная подушками, и смотрела в потолок. Егор спал рядом, раскинув руки, и тихо храпел. Модест лежал у неё в ногах. Тоже не спал. Она знала — по тому, как у него подрагивали уши.

В полночь на кухне что-то щёлкнуло.

Тихо. Сухо. Как будто лопнула струна на гитаре. Или ледяная корка на луже.

Модест поднял голову.

Василиса села на кровати. Насколько позволял живот — медленно, тяжело, держась за спинку.

Щёлк. Ещё раз. Громче.

А потом — звон. Долгий, хрустальный, как будто кто-то провёл мокрым пальцем по краю бокала.

И запах.

Табак. Сладкий. С вишней. Такой густой, что, казалось, его можно потрогать. Он пополз из кухни под дверь бабушкиной комнаты, заполнил её, как туман. А под табаком — сера. Острая. Как от сотни спичек, зажжённых одновременно.

Егор проснулся. Сел. Втянул носом воздух.

— «Герцеговина Флор», — сказал он хрипло. — Вась. Это та банка?

Василиса не ответила. Она встала. Сунула ноги в бабушкины валенки. Накинула пуховый платок. Пошла на кухню.

Модест шёл рядом. Шерсть дыбом — вся, от ушей до кончика хвоста. Он стал вдвое больше обычного. Огромный, чёрный, страшный.

Фрол Евсеич стоял посреди кухни. Не за печкой — посреди. С кочергой в руках. В тельняшке и ватных штанах. Маленький, седой, взъерошенный. Лицо — белое.

На полке, в углу, стояла банка тёмного стекла.

Вернее — то, что от неё осталось.

Она лопнула. Не разбилась — раскрылась. Как бутон. Тёмное стекло разошлось лепестками, острыми, изогнутыми. Сургуч на крышке раскололся на две половинки. Бечёвка — та самая, Нюрина, — лопнула и висела обрывками. А из середины, из раскрывшегося бутона, медленно, лениво, клубами поднимался дым.

Сизый. Густой. Пахнущий табаком.

Он поднимался к потолку. Растекался. Закручивался. И постепенно — Василиса смотрела, не дыша, — принимал форму.

Сначала — котелок. Чёрный, круглый, фетровый. Потом под котелком — голова. Потом — плечи. Сюртук. Длинный, чёрный, старомодный, с бархатными отворотами. Жилет — в тонкую полоску. Белая манишка. Галстук-бабочка. Цепочка от часов. Брюки со штрипками. Лакированные штиблеты — острые, узкие, блестящие.

И трость. Чёрная, с серебряным набалдашником в виде собачьей головы.

Дым рассеялся.

Посреди кухни, рядом с полкой, стоял человек.

Невысокий — Василисе по плечо, не больше. Стройный, ладный, изящный. Лет сорока на вид. Смуглое, острое, весёлое лицо. Чёрные, блестящие, вьющиеся волосы, выбивающиеся из-под котелка. Чёрные усики, тонкие, подкрученные. Чёрная бородка клинышком. Глаза — тёмные, почти чёрные, с красноватым отсветом, как угли в печке. Очень живые. Очень весёлые. Очень внимательные.

В глазу — монокль. На цепочке.

Он стоял, опираясь на трость, и разглядывал кухню. Медленно. С интересом. Как турист — музей.

— Ох, — сказал он. Голос у него был приятный, бархатный, с лёгкой хрипотцой, как у старого актёра. — Ох, хорошо. Пятьдесят один год. Пятьдесят один год в банке, господа. Без воздуха. Без света. Без табака. — Он вдохнул полной грудью. — Ох. Печкой пахнет. Пирогами. Капустой. Хорошо.

Он повернулся. Увидел Фрола Евсеича с кочергой.

— Фролушка! — Лицо у него расплылось в улыбке. — Голубчик! Живой! Не постарел ни на день! Всё в тельняшке! — Он сделал шаг вперёд, раскинув руки, как для объятия.

Фрол Евсеич поднял кочергу.

— Не подходи, — сказал он глухо.

— Ах, Фролушка, — человек в котелке остановился. Вздохнул. — Обижаешь. Пятьдесят лет не виделись. Ну, ладно. Ладно. — Он повернулся. Увидел Модеста.

Модест стоял у порога. Огромный, вздыбленный, страшный. С оскаленными клыками.

— Модест, — сказал человек в котелке. И улыбнулся ещё шире. — Ах, Модест. Ты растолстел.

— Я прекрасно сохранился, — прошипел кот.

— Растолстел, растолстел. — Человек покачал головой. — Агафья тебя сметаной перекармливала. Я ей говорил. — Он помолчал. — Ты, говорят, Пелагее Венцовой в ноги кланялся? На ковре лежал? Сто пятьдесят шесть лет набирался храбрости?

Модест замер. Шерсть у него встала ещё выше.

— Откуда ты…

— Я всё знаю, Модест, — ласково сказал человек. — Я в банке сидел, а не в гробу. Банка — стеклянная. Я всё видел. Всё слышал. Пятьдесят один год. — Он постучал тростью по полу. — Как Агафья старела. Как она одна тут сидела, по вечерам, с Гроссбухом. Как она с тобой разговаривала, когда думала, что никто не слышит. Как она умерла. Я видел, как она умерла, Модест. Через стекло. Ты у неё в ногах лежал.

Модест молчал. Шерсть медленно опускалась.

Человек в котелке повернулся. И увидел Василису.

Она стояла в дверях кухни. В ночной рубашке. В бабушкином платке. В валенках. Огромная, восьмимесячная — нет, шестимесячная, но с двойней, а значит, как на восьмом. Держалась за косяк. За её спиной стоял Егор — в майке и трусах, с бабушкиной скалкой в руке.

Человек в котелке посмотрел на Василису. На её лицо. На её живот. Долго. Медленно. Сверху вниз и снизу вверх.

А потом снял котелок. Прижал его к груди. И поклонился. Низко. Изящно. По-старинному. С шарканьем ножкой.

Из-под чёрных кудрей, на макушке, торчали два маленьких рожка. Аккуратных. Блестящих. Изогнутых, как запятые.

— Василиса Андреевна, — сказал он. — Голубушка. Наконец-то. Разрешите представиться. Еремей. Еремей Касьянович. Сызранский чёрт. — Он выпрямился. Надел котелок. Улыбнулся. — Ваш покорный слуга. В самом буквальном смысле.

Василиса смотрела на него.

Ей было страшно. Очень. Но страх был какой-то странный. Не такой, как перед Анжеликой на сцене или перед Шаповаловым на льду. Те были холодные. Пустые. А этот… этот был тёплый. Пах табаком и печкой. И смотрел на неё — она это видела, она умела видеть, — не голодно. Не жадно.

С интересом. С любопытством. И — где-то очень глубоко, под улыбкой, под моноклем, — с чем-то ещё. Чем-то, что она пока не могла понять.

— Что вам нужно? — спросила она.

— Ах, голубушка, — сказал Еремей Касьянович. — Сразу к делу. Как Агафья. Как Анфиса. Все вы, Кругловы, такие. Ни тебе «здравствуйте», ни «чаю не хотите ли». — Он вздохнул. — Мне нужно немного. Совсем немного. Только своё.

— Своё?

— По договору. — Еремей сунул руку во внутренний карман сюртука. Достал что-то. Сложенное. Бумажное. Старое. Развернул.

Это была купюра. Большая, старинная, сторублёвая, с портретом Екатерины Второй. «Катеринка». Пожелтевшая, мятая, с обтрёпанными краями. А поверх портрета императрицы, по всему полю купюры, бурыми, выцветшими чернилами — или не чернилами, — был написан текст. Мелким, торопливым, неровным женским почерком.

Еремей Касьянович протянул купюру Василисе. Не отдал — показал. Держа за край двумя пальцами.

Василиса прочитала.

«Я, Анфиса Евграфовна Круглова, сызранская мещанка, по своей воле, в здравом уме, на пристани у Сызранки, в ночь на 8 июля 1898 года. Взамен жизни мужа моего, Ивана Сергеевича, возвращённой мне Еремеем, сызранским чёртом, обязуюсь: из первой двойни, что в роду Кругловых родится, одного отдать Еремею. В ученики. Навечно. А до того дня Еремей роду Кругловых служит и желания их исполняет. Подпись: А. Круглова».

И внизу — отпечаток. Пальца. Бурый. Тот же цвет, что и текст.

Василиса читала, и у неё холодели руки. Ноги. Живот. Двое внутри затихли — оба, разом, как будто тоже читали.

— «Из первой двойни, что в роду Кругловых родится», — повторила она шёпотом.

— Сто двадцать девять лет ждал, — сказал Еремей Касьянович. — Ни одной двойни. Ни у Анфисы. Ни у Дарьи. Ни у Агафьи. Я уж думал — не дождусь. Кругловы — они ведь всё по одному рожали. Упрямые. — Он аккуратно сложил купюру и убрал обратно в карман. — А тут — вы. Двое. Девочка и мальчик. — Он посмотрел на её живот, и улыбка у него стала совсем мягкой. — Я в банке, голубушка, когда почуял — чуть стекло не разбил. От радости.