Мученица

Мария Полонская

Мученица

Глава 1

Школьники наводнили коридор. Бурные потоки их хлестали двери, ведущие с лестничного марша на второй этаж, и просачивались туго, как трюмная течь. Здесь не было окон, за освещение по сей день отвечали старинные лампы накаливания, а полумрак лишь усиливал хаос. Оглушительная и беспрекословная команда из динамиков пропихивала возбужденные массы вглубь здания: «Немедленно явиться всем классам», — звенел механический бесстрастный голос завуча над лохматыми головами, пока те, как телефоны на ИК-порте, склонялись друг к другу, чтобы передать домыслы и слухи о внезапном собрании.

В своей кипучей жажде раскрыть тайну подростки не замечали учеников младших классов, топающих гуськом в длинных ногах. А ведь это были настоящие комочки страха, маленькие шаровые молнии, готовые взорваться, едва ли ещё один сандалик крякнет под лапой выпускника.

8-летняя Марина замыкала длинную цепочку перепуганных малышей. Смахивая ладошкой выбившиеся из колоска каштановые пряди, она пыталась читать разговоры по губам старшеклассников. Они и в обычные дни казались ей не менее знающими, чем преподаватели, но здесь и сейчас, на фоне многозначительно молчащих взрослых, болтливые подростки выглядели единственно осведомленными.

Десятиклассница с выбеленными волосами и тёмными графичными бровями, напоминающими топорики, обратила внимание на низкорослую наблюдательницу только после того, как в пылу разговора хлопнула её по виску.

— А ты чего уставилась? Взрослых подслушиваешь. Скройся, мелочь! — демонстративно встряхнув длинными распущенными волосами, девушка отвернулась.

В болезненно субтильной фигурке Марины не было места обиде, она лишь мимолетно восхитилась длиной волос школьницы — аж до поясницы — и, задержав дыхание, нырнула обратно в ребячий строй.

Чудесным образом преподавателям удалось расположить школьников полукругом. И когда топот сменной обуви по паркетному полу наконец утих, заговорила директор.

— Здравствуйте, дети! — на этих словах в легких женщины кончился воздух, она замерла над микрофоном. В физкультурном зале воцарилась тишина, нарушали которую лишь шорох плиссированных юбок и сопение подростков, отрицающих шапки. — До нас дошли сведения о чудовищном нападении на Колледж искусств. Эта трагедия стала для жителей Москвы, да и для всей России общей бедой.

Директор снова сделала паузу. Седые ресницы её тотчас стали мокрыми, словно впервые с момента пробуждения она дала волю чувствам. Этой женщине была свойственна эмоциональность: она плакала под звон первосентябрьского колокольчика, на вручении дипломов и даже в Масленицу от гордости за каждый удавшийся детский блинчик. Все без исключения бегущие капли оставляли глубокий след на осунувшемся женском лице. Как итог, выхода на пенсию директору желали чаще, чем счастья, а ведь ей не было и 50-ти.

— Молодые девчонки, зелененькие совсем, только-только вот из школы ушли. Наших выпускниц там не было, слава Богу, но ведь… — губы педагога задрожали, — у этих девочек тоже есть родители! Не должны хранить матери своих детей, не должны! — эта часть речи явно была не запланирована, на протяжении всего выступления директор мяла в руке клетчатый листочек с текстом, но едва ли туда заглядывала. — Спустя четыре года это снова произошло. Изуродованные. Бедненькие. Двадцать четыре девочки! — последние слова как булыжник прилетели в толпу, и купол молчания разбился вдребезги.

Вздохи, всхлипы, громкие обсуждения, теперь уже не переходящие в шепот, — в зале стоял такой гул, будто Марину запихнули в улей с обезумевшими пчелами. Она нервно перебирала в ладошках пуговицы на манжетах белой вискозной блузы и мечтала лишь о том, чтобы шум прекратился. Учителя яростно жестикулировали, пытаясь успокоить детей.

По правую сторону раздался вопль. Школьники расступились, и Марина увидела, как два парня тащат под руки уже знакомую ей десятиклассницу. Голова блондинки была задрана, длинные волосы волочились по паркету. Её обмякшее тело прислонили к шведской стенке. Молодая преподавательница английского языка вылила себе на руку воду из пластиковой бутылки и стала обрызгивать лицо девушки, слившееся с пепельными прядями. Несколько мальчиков лет двенадцати побежали за медсестрой.

— Вся наша школа мыслями сейчас с близкими погибших. Давайте почтим их память минутой молчания, — скрывшись за исписанной бумажкой, выпалила директор, и все разом посмотрели в её сторону.

Недоумение застыло на сотнях лиц. Марина заплакала.

События в школе на севере Москвы были не столько о прошедшей трагедии, сколько о будущем учениц, присутствующих в физкультурном зале. Поколениями родители пытались уберечь детей от информации, опасной для неокрепшей психики, но вступившие в юность мальчики и девочки похожи на только прозревших несдержанных щенят: они по запаху находят непотребства. Для всех подростков, а точнее молодых девушек, речь директора означала лишь одно — вероятность их скорой смерти стремительно растёт.

Новость о массовом убийстве женщин сотрясала мир каждые четыре года. Этот теракт, как его классифицировали власти, и всё, что связано с ним, прозвали «Двадцать четыре» — по неизменной численности погибших. Каждый раз события развивались одинаково: ближе к ночи люди с выкатившимися от ужаса глазами выбегали из здания и неслись оттуда прочь, словно их преследовал сам дьявол. Первое, о чем они рассказывали повстречавшимся незнакомцам, — это горы изуродованных трупов, разбросанных по коридорам и кабинетам. К приходу полицейских уже окоченевшие двадцать четыре тела лежали в озерах из собственной крови. Вид классической жертвы громкого нападения ужасал даже опытных криминалистов: на первый взгляд, из женщины будто зубами выдирали конечности и плоть, а затем умерщвленную и обкусанную её бросали на пол, как наскучивший яблочный огрызок. Кусочки органов вываливались из зияющей дыры, а на посеревших губах читался страшный крик и мольбы о помощи. Разглядывая снимки с первых газетных полос, читатели делали самое простое предположение — рваные раны нанесены обезумевшим животным, изголодавшимся хищником с огромной пастью и острыми клыками. Но версию эту опровергала одна непреложная истина — зверь, живущий инстинктами, не способен на систему.

Первый теракт — 1964 год, женский монастырь в Сибири. Второй — 1968-й, факультет филологии одного из московских университетов. Третий — 1972-й, берлинская медицинская школа. Кровопролитие случалось стабильно каждые четыре года, но в разные даты и даже месяцы, так что ни одна семья не могла предположить, в какой день или хотя бы сезон к ним в дом принесут весть о гибели любимой дочери. Место каждого последующего налёта не имело связи с предыдущим, но выбранную локацию всегда отличало одно — численное преобладание женщин над мужчинами. Это мог быть как излюбленный молодыми абитуриентками литературный институт, так и европейский пансион для девушек. Национальность и специальность потенциальных жертв исполнители теракта в расчет не брали, одно лишь интересовало их остро — возраст цели. Изредка в паспорте погибшей значилась цифра больше 35 и даже в таком случае скорбящие отмечали, что при жизни она выглядела моложе своих лет.

Теракт этот был настолько ужасен в своем исполнении, что моментальная смерть считалась манной небесной для тех, кто оказался в гуще событий. Высшая мера наказания в преисподней «Двадцати четырех» отводилась лишь одной женщине — Мученице, как её прозвали в народе. Она последней из жертв испускала дух, но перед этим нападавшие вдоволь издевались над ней, ломали и терзали её тело в агонии группового изнасилования. Серьезные генитальные повреждения, переломанные кости, порванные суставы — это лишь те сведения из медицинского освидетельствования, которые всплывали в СМИ. Страдания, предшествовавшие концу Мученицы, возвышали её в глазах ныне живущих. За упокой её души молились всем миром. Слёзы на оплакивание девушки находились даже у тех, кто горевал по собственным детям, канувшим в той же трагедии.

В 80-е волны скорбящих уральцев стекались к мемориалу Мученицы с охапками белых роз. Молочные лепестки и зеленые стебли переплетались вокруг фотографии погибшей, будто она лежала у подножия альпийского Монблана средь сочной травы и сияющего снега. Безмолвно и единодушно мир решил, что именно такой чистой красоты достойна женщина, чьи душа и тело были искалечены при жизни. Так упоминание Мученицы больше не наводило ужас. Она стала символом нежности и заботы; колыбелью, приютившей всех уснувших навеки двадцати четырех. Страдалицей, взявшей на себя боль рокового дня.

ГЛАВА 1.

Марина увидела свой первый и последний диафильм в детском саду. Воспитатель случайно наткнулась на фильмоскоп, когда искала костюм вьюги для новогоднего утренника. И так как женщина эта была увлеченная и странная (в нужной мере для общения с дошколятами), долгие годы пылившийся в подвале аппарат обрел новую, пускай и краткосрочную жизнь.

После полдника дети уселись полукругом на мягкий ковер, воспитатель легким движением руки погрузила в проектор кинопленку, а нянечка выключила свет. В тот вечер Марину очаровал не столько сам сюжет диафильма, сколько коробочка, источающая волшебное сияние. С открытым ртом девочка вылавливала каждую искрящуюся пылинку в туннеле света. Будто чувствовала, что магия покинет проектор вместе с последним кадром детсадовской сказки.

— Ты где? — крикнула Марина.

Яркий луч проектора слепил её, а услышать знакомый голос в гомоне однокурсников было просто невозможно. Марина нашла подругу в эпицентре сложной конструкции из студентов и парт, где ровесники, взобравшись на столешницы и спинки стульев, разве что не сидели друг у друга на головах. Как механическое сердце тарахтящей машины, посреди балагана клокотала от злости Вера Ким — третьекурсница, учащаяся главного в стране факультета журналистки и названная сестра Марины.