Без памяти твоя

У меня щемит сердце и ест солью глаза. Не знаю почему, но его бессознательное состояние рвет мне душу. Я чувствую себя ужасно виноватой.

Позади меня раздается приглушенный стук закрывшейся двери. Я оборачиваюсь, собираясь обратиться к Майклу с просьбой о паре дополнительных минут, однако натыкаюсь на темный взгляд своего мужа и едва не отшатываюсь.

— Кристина, — произносит он сухо.

Я все-таки дергаюсь и признаюсь:

— Привет. Не ожидала, что ты тоже тут будешь.

По неизвестной мне причине Влад усмехается и отвечает сущую бессмыслицу:

— Зато ты очень предсказуема.

— Предсказуема? — повторяю я с любопытством в голосе. — Почему же?

— Всегда печешься о других больше, чем о себе, — поясняет Влад и в несколько длинных шагов пересекает палату. Его взгляд перемещается на беспробудного Глеба, и мой скользит следом. — Вот и сейчас, едва на ногах стоишь, а уже здесь.

— Мне явно лучше, чем ему, — замечаю я сухо. Недовольство Влада моим естественным порывом навестить нашего общего друга кажется странным, если не сказать подозрительным. Во избежание конфликта я решаю сменить тему: — Каковы прогнозы врачей? Он очнется?

Мой муж, к которому я еще ни разу не испытала и малейшего прилива теплых чувств, не спешит с ответом, отчего мое раздражение лишь усиливается. Что за человек! Раздумывает над каждым вопросом, словно сообщить мне информацию без внутренней цензуры — немыслимый проступок.

Оторвавшись от наблюдения за бледным и неподвижным лицом Глеба, я кошусь на Влада в ожидании. Он же сосредоточено смотрит на моего — нашего? — лучшего друга, и понять, каково сейчас содержание его мыслей, невозможно.

— Со слов его родных, — заговаривает он наконец, — доктора не уверены, как скоро Глеб выйдет из комы. И выйдет ли вовсе.

Я хмурюсь и непроизвольно прикладываю к тревожно занывшей груди ладонь. Дышать становится тяжелее.

Если врачи и правда ничего не обещают, значит, состояние Глеба не внушает им спокойствия. Я надеялась на иное положение дел.

Трудно объяснить, откуда во мне столь острое волнение за человека, о котором я ничего не помню, но оно есть. Как и постепенно проклевывающиеся убежденность: довериться Глебу не было бы проблемой.

Уже сейчас мне до слез хочется с ним поговорить. Мне кажется, он смог бы понять, насколько незавидна моя нынешняя участь, — Влад же будто и не пытается меня поддержать, невзирая на наш семейный статус.

— Тебе как будто все равно, — замечаю я осторожно, облачая все свои впечатления о супруге в обтекаемую формулировку, и спешу извиниться за бестактность, пусть и без особой искренности: — Прости.

Влад поднимает на меня тяжелый взгляд.

— Ты часто говорила, что я бесчувственный мудак.

Распахнув от удивления рот, я даже не сразу нахожу, что сказать.

— Я так говорила и вышла за тебя замуж?

— Да, — подтверждает он совершенно спокойно. — Вышла.

Наше не то чтобы приятно общение прерывается: в палату входит Майкл. Время моего визита к Глебу истекло.

Вернувшись к себе и расположившись на кровати, я устало вздыхаю. Мы снова наедине с Владом, и вибрирующая между нами напряженность ничуть не располагает к разговорам по душам.

— Я хотела спросить… — решаюсь я, когда становится понятно, что Влада вполне устраивают тишина и пейзаж за окном.

— Да? — Он резко оборачивается.

— Мой телефон… Где он?

— Разбит всмятку, — отвечает Влад.

— И починить никак? — вклиниваюсь я, не позволив ему продолжить. — Восстановить карту памяти или как сейчас все работает?

Он отрицательно качает головой.

— Там без шансов, Кристина. Извини, не подумал, что тебе так скоро потребуется телефон. В любом случае, — продолжает он, пока я потерянно молчу, — данные наверняка сохранились в «облаке», но вряд ли ты помнишь пароль?

— Не думаю. Я даже не совсем уверена, что знаю, о чем ты.

Влад понимающе кивает.

— Завтра принесу тебе новый телефон.

Глава 3

Следующим днем моим главным занятием снова оказывается ожидание. Я жду визита врача, жду окончания лечебных процедур и очередных исследований, жду наступления завтрака и обеда, но не потому что голодна: эти временные вехи помогают не чокнуться от однообразия, — и, конечно, я жду визита своего мужа.

Мужа… С ума сойти!

Наверное, осознание подбирается ко мне медленнее, чем я считала: даже после нескольких встреч с Владом представить его в роли супруга не получается. Женой себя я тоже вообразить не могу.

Хуже всего: поговорить по душам совершенно не с кем. Если верить Владу, то мой лучший друг сейчас в коме и борется за жизнь. А я, хотя и тревожусь за благополучие Глеба, никакой глубокой привязанности к нему не чувствую. Впрочем, по отношению к мужу — тоже. И это… странным образом печалит.

Я словно отрезанный ломоть: ни воспоминаний, ни связей с людьми, — меня ничего не держит и не определяет. Что, к слову, мне как раз-таки очень знакомо. Вот только та моя версия, чьей памятью я обладаю, больше всего мечтала стать взрослой и забыть об этом чувстве неприкаянности навсегда.

Мне страшно думать, что надежды были напрасными и у нее ничего не получилось.

Поэтому сегодня я полна решимости выяснить у Влада подробности: о себе и о нас. Хочется верить, что его вполне заметное нежелание вести со мной долгие беседы вызвано стремлением не навредить процессу восстановления. Если же причина в другом… Не знаю.

Так или иначе, чем светлее становится в моей голове, тем больше вопросов без ответов в ней возникает. Каждый из них я намерена сегодня озвучить Владу. Если он снова попробует оставить меня в неведении о прошлом и настоящем, разговаривать нам придется на куда менее приятные темы. Например, о том, что я ни на грамм ему не доверяю.

Когда вызванная затянувшимся ожиданием нервозность становится особенно гнетущей, раздается короткий и уверенный стук в дверь. Я вздрагиваю и секунду спустя встречаюсь взглядом с появившимся в проходе мужем.

— Привет, — произносит он.

Его сухой, лишенный любых эмоций тон не в первый раз сбивает меня с толку. Пряча неловкость за неуклюжим покашливанием, я отвечаю:

— Привет. Очень ждала, когда ты придешь.

Темные брови, только что чуть нахмуренные, удивленно приподнимаются.

— Правда? — Влад смотрит на меня так пристально, что я тушуюсь и для вида непринужденно пожимаю плечами:

— Ну да. Я хочу нормально поговорить, узнать о себе больше. Залезть в интернет. — Мой кивок в сторону белоснежного пакета с известным всему миру логотипом будто заставляет Влада вспомнить о своей ноше.

— Точно. — Наконец двинувшись с места у порога, он за несколько длинных шагов оказывается рядом со мной: — Возьми.

— Спасибо тебе.

Влад дергает головой, словно отмахивается от моей благодарности.

— Модель новая, но интуитивно должна быть тебе понятна, — объясняет он, и я, решив, что можно не скрывать из вежливости своего нетерпения и любопытства, берусь распаковывать телефон. — Они, конечно, много чего добавили, если сравнивать с тем, что ты, наверное, помнишь, но интерфейс по сути тот же.

— Супер. — Подняв на Влада взгляд, я коротко улыбаюсь и лишь отчасти шучу: — «Гугл» же никуда не делся, да?

Он усмехается.

— К счастью, нет.

— Значит, проблем не будет. Если что-то не пойму, «гугл» мне поможет. Или ты, — добавляю я неожиданно и осекаюсь.

— Или я. — Влад притворяется, что не заметил промелькнувшего у меня лице вопросительного выражения. — Мой номер уже в контактах, пиши или звони в любое время.

— Хорошо, — отвечаю я, нажимая на экран непривычного на вид телефона. Впрочем, в руке он лежит вполне удобно, как будто пальцы сами знают, какое положение лучше всего принять: спасибо матушке-природе за мышечную память. Мне стоит немалых усилий удержаться от дальнейшего исследования технологий, но существуют вопросы, о которых «гуглу», увы, ничего неизвестно. Поэтому, набравшись смелости, я произношу: — Мне кажется, нам пора познакомиться по-настоящему.

— Не хочешь сначала проверить, все ли понятно? — Влад, очевидно, пытается вернуться к теме с телефоном. Мои догадки о том, что беседы по душам для него нежеланны, сейчас активно получают дополнительные очки.

Усмехнувшись про себя, наяву я качаю головой.

— Нет, я хочу с тобой поговорить. А ты… — Моя секундная пауза получается достаточно нервирующей. — Ты, кажется, не хочешь?

— Почему же? — Влад с непринужденным видом пожимает плечами. — Давай поговорим.

Его согласие, однако, не производит на меня желаемого впечатления: язык прилипает к небу, отказываясь от выполнения своих функций, и прежде сумбурные мысли разбегаются по всем уголкам моего сознания. Растерявшись, я не могу решить, что сказать для начала, о чем спросить и как.

— Кхм. — Горло царапает сухой больничный воздух; я прокашливаюсь под пристальным, ожидающим взглядом мужа. — Наверное, начнем с чего попроще, да? — Посылаю Владу неловкую улыбку. — Расскажи, как у меня с карьерой? Надеюсь, я не зря училась на журналистике? Я ведь закончила, да?

Последний, прозвучавший взволнованнее других вопрос вызывает у моего мужа добрую усмешку.

Я смущенно тушуюсь. Не трудно догадаться, что мое искреннее беспокойство об учебе для взрослого мужчины кажется наивным и детским. Мне и хотелось бы чувствовать себя на свой биологический возраст и демонстрировать поведение умудренной годами женщины, но, увы, — понятия не имею, что для этого нужно делать.

— Да, — отвечает он, не скрывая по-доброму легкой насмешки. — Ты получила диплом. С отличием. Естественно. — Во мне теплом вспыхивают радость и гордость, к щекам приливает кровь, но я упорно надеюсь, что на лице нет румянца. Влад продолжает: — И да, ты стала журналисткой.

— Правда? — вырываются из меня нетерпеливые уточнения. — Насколько успешной? В какой сфере?

— Ты очень хороша. — Он странно вздыхает. — Может, даже слишком.

— Это плохо? — Я хмурюсь.

Не хватало только выйти замуж за шовиниста! Вдруг стоящий перед мной мужчина уверен, что женщине не нужна работа и единственно подходящая ей среда обитания — кухонный пятачок рядом с плитой? Секундной паузы в разговоре мне хватает, чтобы едва наметившаяся по отношению к Владу оттепель покрылась тонким слоем льда.

— Как ты сразу насупилась! — произносит он наконец, и за непринужденным весельем его слов мне чудится что-то иное, но неясное. — Уже подумала, что я проклятый консерватор и только сплю и вижу тебя босой, беременной и на кухне?

Вот теперь я совершенно точно краснею. Не зная, куда деть наполненные стыдом глаза, я смотрю на собственные руки и не очень изобретательно пытаюсь оправдаться:

— М-м, нет. Просто не понимаю, что ты имеешь в виду под «даже слишком».

Влад недоверчиво фыркает.

— Всего лишь то, что преданность профессии обходится тебе слишком дорого.

— Я все еще не понимаю.

— Ты занимаешься расследованиями, — принимается Влад за объяснения. — Коррупционные схемы, грязные разборки в бизнесе и политике, нечистые на руку менты — твои любимые темы. Ты и немногие твои непродавшиеся коллеги до сих пор лезете туда, куда вам очень, очень настойчиво намекают не лезть. Поверь мне, твои воспоминания даже близко не отражают нынешнего положения дел и уровня опасности. Впрочем… — Я слышу тяжелый вздох. — Уж если риски не пугали тебя при полном знании ситуации, вряд ли они испугают тебя сейчас.

— Хочешь сказать, авария не просто случайность? — В голове стучит.

Я встречаюсь с Владом взглядом и замираю в ожидании его ответа.

Вопреки моим предположениям он отрицательно качает головой.

— Вряд ли. Здесь они не должны были тебя достать. Да и не стали бы, — замечает он словно про себя.

— Кто — «они»?

— Сейчас это неважно, — отмахивается Влад. — Ты все равно ничего не помнишь.

— А ты, — подхватываю я следом, прибавив тону язвительности, — конечно, мне ничего не скажешь?

— Не скажу. По крайней мере сейчас.

— Ха. — У меня нет слов. — И как я должна быть уверена, что мне ничего не угрожает?

— Я гарантирую, что здесь тебе ничего не угрожает, — чеканит Влад.

Меня жесткость его интонаций ничуть не успокаивает.

— То есть ты предлагаешь просто поверить тебе на слово?

— У тебя с этим какие-то проблемы?

— Конечно! — Я осекаюсь. Наверное, не стоило бросать свое недоверие Владу прямо в лицо. — Извини. Но я тебя не помню и не знаю.

— Как обычно подозреваешь меня во всех смертных грехах? — Прежде чем мне удается спросить, когда такое было, он возвращается к сути нашего спора: — Я даю тебе слово, что здесь ты в безопасности.

Глава 4

Озвученный Владом ответ все еще меня не устраивает: безопасность безопасностью, но я хочу знать детали своей недавней жизни. Утаивание информации, на мой взгляд, явно выходит за границы адекватной заботы.

— Хорошо, — произношу я ровно вопреки рвущемуся наружу несогласию. — Мы поговорим об этом позже. Я не могу находиться в неведении. И не хочу.

В выражении лица Влада почти ничего не меняется, но скрыть недовольство полностью ему тем не менее не удается: мне очевидны и напряженность мимики, и тяжесть потемневшего взгляда.

— Не вижу смысла обсуждать то, о чем ты ничего не помнишь, — возражает он. — К тому же, я вряд ли смогу просветить тебя на сто процентов: ты мало говорила о работе.

— Да? — прищуриваюсь я с сомнением. — Почему же ты тогда так уверен, что мне ничего не угрожает, если не в курсе ситуации?

— Я твой муж. Этого мало? — не выдерживает он.

— Не знаю! — Мой голос становится выше. — Я. Не. Знаю. Неужели так трудно понять? Ты мой муж, это я знаю. Но не помню! Я ничего не помню! — выдыхаю я сбивчиво; тревожное буханье поднявшегося к горлу сердца вызывает спазм.

— Прости. — Влад приходит в себя первым и кажется искренне сожалеющим. — Я пытаюсь сделать как лучше, но получается хреново. Ты мне не доверяешь. — Он досадливо хмыкает и перекатывается с пятки на носок, раздумывая. — Не знаю, что с этим делать.

— Да. — Мой гнев постепенно затихает. — Не доверяю. Хуже всего, что в моей жизни — в той, которую я помню, — не было никого, кому я доверяла. У меня нет родных, нет близких друзей — или я сейчас их не помню, — на что прикажешь мне ориентироваться? Каждый проведенный здесь день я пытаюсь об этом не думать, потому что иначе у меня поедет крыша. А если я никогда ничего не вспомню, то… — Меня вновь захлестывает уже до дрожи знакомая паника на грани смертельного отчаяния.

— Кристина, — произносит Влад с удивительной теплотой. Я поднимаю на него растерянный взгляд. — Я все сделаю, чтобы помочь тебе вернуть память. Любые клиники, врачи, лечение — все будет. У меня есть деньги и возможности, ты ни в чем не будешь нуждаться, я обещаю тебе.

Его слова закутывают меня в умиротворяющий кокон. Словно зачарованная я наблюдаю за тем, как Влад подходит ближе и, проигнорировав стоящее у кровати кресло для посетителей, опускается на корточки. Медленно, позволяя мне осознать его намерения, он с осторожностью берет мои вечно холодные ладони в свои, теплые и широкие.

— Но что… что если я никогда ничего не вспомню? — Флер спокойствия покидает меня слишком быстро. — Что будет тогда?

Наши с Владом взгляды пересекаются. Впервые на моей памяти он настолько рядом, что мне удается по-настоящему рассмотреть радужку его глаз — оказывается, вблизи они не такие уж и темные, а скорее редкого дымчато-серого цвета с голубоватым подтоном, — и изучить черты его лица.

Он и правда поразительно красивый мужчина с производящей давящее впечатление внешностью, но именно сейчас в нем нет былой жесткости. В это мгновение я вижу того, кому можно довериться. Думаю, таким его видела та моя версия, что вышла за него замуж.

— Для меня ничего не изменится, — отвечает он на мой вопрос, и в его тоне и правда не уловить сомнения. — Ты останешься моей женой.

Наверняка, теперь стоило бы закончить с обсуждением гипотетических ситуаций, но меня словно дергают за язык черти:

— А если я не смогу полюбить тебя заново?

Влад каменеет. Тепло его рук покидает мои ладони. Он выпрямляется и отворачивается к окну.

— Ты будешь вольна развестись, если того захочешь.

— Вот так просто? — поражаюсь я.

— А что, по-твоему, мне лучше держать тебя рядом силой? — Влад хмыкает. — Как будто с тобой это в принципе возможно.

Не в первый раз за наш разговор я недоуменно хмурюсь — наверное, от того, что обширные знания моего мужа обо мне же ставят в тупик: я не помню себя такой.

— Тебя послушать — я прямо свободолюбивая натура.

Он оборачивается и окидывает меня не поддающимся разгадке взглядом.

— Думаешь, я не прав?

— Не знаю, — признаюсь я честно. — Сейчас ты точно знаешь меня лучше, чем я саму себя.

— Возможно. — Влад вновь становится лицом к окну.

Наше обоюдное молчание затягивается. Намеченные заранее вопросы теперь не хотят приходить на ум, сумбур в мыслях и эмоциях путает мне все карты. Я боюсь, что Влад вот-вот соберется обратно, в свою жизнь за пределами больницы, оставив меня наедине с неизвестностью еще на один день.

— Почему ты не нравился мне в институте? — интересуюсь я внезапно, немало удивляя и себя, и, судя по напрягшейся вдруг линии плеч, мужа.

Он заговаривает не сразу, что очень похоже на нашу беседу при первой встрече — той, что я помню, разумеется, — тогда Влад тоже отвечал на мои вопросы лишь предварительно обдумав каждую фразу.

Не знаю, ведет ли меня интуиция или наработанное в пропавшие из моей головы годы журналистское чутье, но я почти уверена, что тема моей неприязни к Владу не укладывается в рамки классической романтической истории про отрицание чувств. Ощущение недосказанности, быть может, даже какой-то тайны вспыхивает во мне снова.

— Если бы я знал, — произносит Влад с сожалением и насмешкой одновременно. — Тебя вообще раздражал сам факт моего существования. На первой совместной паре мы не сошлись во мнениях, потом — еще раз. К тому же, я из очень богатой семьи...

— И что, ты решил, что раз я пару лет прожила в детдоме, то стала ненавидеть всех богачей? — Не получается у меня сдержать возмущения.

— Даже сейчас ты ведешь себя, как на первом курсе, — замечает Влад и якобы неодобрительно качает головой. — Если позволишь, я закончу свою мысль, и ты поймешь, что я имел в виду.

Я взмахиваю рукой в приглашающем жесте — мол, прошу.

— Богатство моей семьи было очевидно незаконным — вот что тебя так бесило. О него разбивались твои розовые очки и протестовали все моральные убеждения. Ну а я совершенно не спешил раскаиваться и просить прощения за новый «мерс», подаренный мне отцом на восемнадцатилетие. Меня все устраивало.

— А Глеб? — спрашиваю я. — Он тоже из такой среды? Как вы подружились?

— Нет. Он из простой семьи. Всего достиг сам. Иначе ты бы и его терпеть не могла. — Влад усмехается и скрещивает на груди руки. — А может, и могла бы…

— В каком смысле? — уточняю я настороженно.

— Размышления вслух, — отмахивается он. — Ничего конкретного.

Его объяснения едва ли тянут на таковые, но мне приходится смириться с очередной недосказанностью. Опять.

Недовольно поджав губы, я напоминаю:

— Так как вы подружились?

— Ходили в одну гимназию, — на этот вопрос Влад отвечает легко, но даже здесь позволяет себе язвительно замечание: — Он сдал все вступительные, меня по блату запихали родители. Потому что престижно. Вот только учительница по химии у нас была настолько требовательная, что меня уже зимой хотели отчислить.

— Ты не потянул? — Мне, правда, без всякого злорадства, любопытно.

— Типа того. Не такой уж я был лоботряс, но химия мне не давалась. Да и интереса никакого не вызывала. В конце концов химичка сдалась и отправила меня к Глебу на поруки. Собственно, на его объяснениях и подсказках я и получил свою «четверку с огромным минусом».

— Ничего себе, — замечаю я. — Вы очень давно дружите. Не представляю, как меня занесло в вашу компанию.

— У вас с Глебом есть общая черта, — сообщает Влад. — Иногда вы те еще зубрилы.

Пусть в его словах нет намерения задеть — только безобидное подначивание, я все равно инстинктивно огрызаюсь:

— Не у всех были родители-бандиты. К счастью.

— Ты недалека от правды, — посмеивается Влад.

— А что насчет тебя? Ты до сих пор живешь за счет не самых честных денег?

Его лицо мрачнеет.

— Я едва ли успел почувствовать эти самые деньги. Отца посадили, когда я учился на третьем курсе.

Я судорожно выдыхаю и лепечу:

— Извини. Мне не стоило…

— Все нормально.

— Еще раз извини, — повторяю я настойчиво. — Давай лучше поговорим о чем-то менее проблематичном.

— Например?

— Как мы поженились?

— Ты про церемонию? — уточняет Влад. В его взгляде, однако, мелькает выдающая понимание настороженность: суть моего истинного интереса ему точно ясна.

— Нет, — трясу я головой и, дабы смягчить свою категоричную требовательность, добавляю: — Ну, или в том числе.

Он неопределенно дергает плечом.

— Я не мастер рассказывать романтические истории. Что именно ты хочешь знать? Так будет проще.

Недовольно поджав губы — непрекращающиеся попытки Влада ускользнуть от прямого ответа на любой из моих вопросов снова раздувают угасшее, было, пламя раздражения, — с минуту я задумчиво молчу. Упорядочить весь хаос бурлящих внутри моего разума беспокойства и непонимания кажется непосильной задачей. Особенно сегодня, когда я искренне стараюсь не превратить нашу с Владом цивилизованную беседу в допрос с пристрастием — пусть и очень хочется.

— Расскажи, как так вышло, что мы вместе? — прошу я.

Наши начавшиеся с неприязни и лишь спустя годы переродившиеся в брак отношения любопытны мне до невозможности. Сложно представить, отчего мои чувства изменились столь кардинальным

Сосредоточившись на безмолвствующем Владе в ожидании новых частичек информации о моей забытой жизни, я испуганно вздрагиваю, когда в дверь палаты коротко и негромко стучат.

— Добрый день! — В проеме появляется доктор Питерсон. — Кристина, мистер Покровский. — Он быстро встречается взглядом со мной, затем с Владом и кивает нам обоим с вежливо-профессиональной улыбкой на тонких, испещренных морщинками губах. Мы бормочем ответные, несколько растерянные приветствия. — Прошу меня простить за это вторжение. Мне передали, что вы оба сейчас здесь, и я захотел лично обрадовать вас хорошими новостями.

— Конечно, — лепечу я и, взволнованно сжав в ладонях край одеяла, замираю, игнорируя разгоняющееся в груди сердце.

Слева от меня раздаются приглушенные шаги. Не оборачиваясь, я чувствую приближение Влада: слабое движение воздуха около кровати, приподнявшиеся на голой коже рук волоски, нависшая надо мной тяжесть чужого присутствия.

Доктор Питерсон опускает глаза к планшету и, посматривая в только ему доступные данные, чередуя медицинскую лексику с общечеловеческой, вдается в объяснение моего нынешнего состояния.

Среди многих и многих малопонятных неподготовленному человеку предложений звучат и те, что вселяют надежду: полученные мной при аварии повреждения мозга не столь серьезны, как могли бы быть, шансы на частичное или полное возвращение воспоминаний невелики, но и не равны нулю.

— …Резюмируя, — продолжает доктор Питерсон ровным, полным врачебного спокойствия голосом, — могу сказать, что имеющиеся на сегодняшний день результаты позволяют нам отпустить вас домой уже через пару дней. Наблюдаться придется часто и регулярно, лечение будет непростым и потребует от вас терпения — как от каждого по отдельности, так и от пары. Не буду скрывать: это трудный период, но я уверен, что вы справитесь.

— Так скоро? — не верю я.

Питерсон согласно кивает.

— Не вижу смысла держать вас в больнице круглосуточно: на перевязки вы сможете приезжать, дома вам будет легче вернуться к полноценной жизни. С соблюдением всех рекомендаций, конечно. Мы еще поговорим о вашем лечении более подробно, я дам все рекомендации и контакты психологов для консультаций. А пока мне хотелось вас приободрить. — Он тепло улыбается. Наверное, радость на моем лице отображается с перебоями, потому что доктор Питерсон, противореча своим предыдущим словам, произносит: — Конечно, если вам будет спокойнее, мы можем оставить вас в клинике еще на неделю…

Страх перед грядущей неизвестностью жизни в доме, о котором я ничего не помню, в компании столь же чужого для меня супруга велит мне как можно скорее воспользоваться предоставленной уступкой: здесь, на нейтральной территории, в окружении огромного количества людей ничего не знать о себе как будто проще и безопаснее. Однако я не позволяю себе дать слабину — я никогда не отступаю перед трудностями. Таково мое личное правило. Надеюсь, не изменившееся с годами.

— Нет, — перебиваю я доктора Питерсона со всей нашедшейся уверенностью. — Я буду рада поехать домой.