Я не истинная дракона. И это проблема

К нам присоединилась женщина лет сорока пяти с короткими седыми волосами и серьгами в виде маленьких ключей. Нора Сель узнала меня сразу.

– Арден.

– Магистр Сель.

– Я больше не преподаю.

– Сочувствую студентам.

– Я им тоже.

Нора села напротив и забрала у меня кружку, которую принёс Марен.

– Это моё, – сказала я.

– Теперь моё. Он делает слишком крепко, а мне нравится. Марен молча поставил передо мной другую.

Я посмотрела на него.

– У тебя была запасная?

– Я знаю Нору.

– Вот за это я его и держу, – сказала она и отпила. – Не за талант. Марен разложил карту.

– Дом номер семнадцать входит в старый защитный пояс северо-западного сектора. Большинство узлов заменили после пожара сорок восьмого года. Этот – нет.

– Почему?

– Эста отказалась.

– На каком основании?

– На том, что рабочие Управления, цитирую, «обезьяны с серебряной проволокой».

Я прикрыла рот кружкой.

Нора усмехнулась.

– Она была последовательна.

– И что именно защищает дом? – спросила я. Марен указал на линии.

– В официальном реестре – локальную опору квартального контура. От пожара, прорыва нижних линий, бытовых выбросов.

– А неофициально?

– Не знаем.

– Опять.

– Привыкай, – сказала Нора. – В старых узлах половина работы начинается со слов «не знаем».

Я наклонилась над картой.

Красные точки тёти совпадали с шестью домами вокруг площади Медников.

– У Эсты были такие же отметки.

Марен кивнул.

– Ты говорила.

– Нет, я не про это. Посмотрите. Эти дома образуют не кольцо. Нора поднялась.

– А что?

Я повернула карту.

– Если провести связи не по улицам, а по старым подземным каналам… Марен подал мне карандаш.

Я соединила точки.

Получилась семилучевая фигура. Седьмая точка была нашим домом. В центре – здание бывшего Дома имён, закрытого сорок лет назад. Нора перестала улыбаться.

– Таль.

– Вижу.

– Выглядит знакомо? – спросила я.

– Да.

– И?

Марен открыл нижний ящик, достал старую папку и вытащил лист кальки. На ней была почти такая же фигура.

– Это схема городской связки до реформы, – сказал он. – Такие использовали, когда защита строилась не на обезличенных печатях, а на личных именах хранителей.

Я посмотрела на него.

– На людях?

– На их обещаниях.

– Это запрещено уже лет семьдесят.

– Семьдесят три, – поправила Нора.

– Спасибо, стало спокойнее.

Она постучала ногтем по центру схемы.

– Проблема в том, что старые связки не исчезли после запрета. Их переподключили. По крайней мере, должны были.

– А наш дом, похоже, нет.

– Похоже.

Я вспомнила светящиеся буквы на полу.

– И он привязался ко мне.

Марен посмотрел на меня.

– Не обязательно.

– Моё имя появилось в центре круга. Нора резко подняла голову.

– Почему я узнаю об этом сейчас? Марен не отвёл взгляда от меня.

– Потому что она сказала, что ничего не слышала.

– Я и не… Он молчал.

Нора перевела взгляд с него на меня.

– Арден.

Я поставила кружку.

– Дом сказал: «Ты всё-таки пришла». Нора выругалась.

Марен только выдохнул.

– Спасибо, – сказал он.

– Не начинай.

– Я ничего.

– У тебя опять лицо.

Нора подняла ладонь.

– Подождите. Вы двое всегда так разговаривали?

– Нет, – ответили мы одновременно.

Она посмотрела на нас внимательнее.

– Разумеется.

Я проигнорировала это.

– Что значит голос?

Нора встала и прошлась по кабинету.

– В старых связках дом мог удерживать остаточный отклик хранителя. Не личность. Не дух. Скорее… направление памяти.

– Очень успокаивает.

– Я не пытаюсь тебя успокоить.

– Получается.

Она остановилась у окна.

– Если контур действительно признал тебя новым носителем имени, у нас две проблемы.

– Только две?

– Первая – мы не знаем, какое обещание ты унаследовала.

– А вторая?

– Если его нарушить, последствия могут затронуть весь квартал.

Я посмотрела на карту.

– Что обычно обещали хранители?

– Защищать проход. Хранить тайну. Не впускать определённых людей. Не покидать дом. Поддерживать узел жизненной силой. Варианты были разные.

– «Не покидать дом» мне особенно нравится.

Марен скрестил руки.

– Мы не позволим узлу закрепиться вслепую.

– А ты уверен, что он ещё не закрепился?

– Нет.

– Чудесно.

Нора вернулась к столу.

– Нужно обследовать дом. Полностью. Но сначала – юридическая фиксация твоего состояния и добровольное согласие.

– На что?

– На вскрытие наследственного контура.

Я знала процедуру. Два мастера, свидетель, защитный круг. В лучшем случае несколько часов. В худшем – ожоги памяти, временная потеря голоса, повреждение личной печати.

– Кто будет вскрывать?

– Я и Таль.

Я сразу ответила:

– Нет.

Марен даже не моргнул. Нора спросила:

– Почему?

Я посмотрела на него.

– Потому что личную печать придётся открыть.

– Частично.

– Всё равно нет.

– Другой мастер будет через три дня, – сказала Нора. – Мы можем подождать, если дом стабилен.

Марен покачал головой.

– После ночной активации я бы не ждал.

– Я сказала нет.

– Я слышал.

– Тогда почему продолжаешь?

– Потому что могу считать решение плохим и всё равно его уважать. Я неожиданно замолчала.

Нора посмотрела на часы.

– Хорошо. Тогда первый этап без вскрытия. Визуальный осмотр, снятие фонового резонанса, поиск активных линий. Арден, ты участвуешь как владелец и реставратор. Но ничего не трогаешь без команды.

– Конечно.

Марен кашлянул.

Я повернулась к нему.

– Что?

– Ничего.

– Скажи.

– Ты полезла через окно закрытого архива.

– Мне было девятнадцать.

– А сейчас?

– Двадцать семь.

– Тогда вопросов нет.

Нора взяла со стола папку.

– Я пойду оформлю разрешение, пока вы не начали обсуждать детство.

– У нас не было общего детства, – сказала я.

– Тем лучше.

Она вышла.

Я повернулась к Марену.

– Что она имела в виду?

– Не знаю.

– Ты слишком часто не знаешь.

– У меня сложная работа.

Я посмотрела на схему.

– Ты правда думаешь, что дом может удерживать память человека?

– Думаю, старые мастера делали вещи, которые мы сейчас считаем невозможными, потому что больше не готовы платить их цену.

– Красиво сказал.

– Это из учебника.

Я фыркнула.

– Так и знала.

Он убрал кальку.

– Лея.

– Мм?

– Если в доме снова услышишь голос – скажи сразу.

– Посмотрим.

– Нет. Не «посмотрим».

– Ты опять командуешь.

– Да.

– Хотя бы честно.

– Я не могу работать, если ты скрываешь симптомы.

– Я не симптом.

– Я не это сказал.

– Но прозвучало.

Он потёр большим пальцем край стола.

– Хорошо. Если дом снова заговорит, пожалуйста, скажи мне.

– Так лучше.

– Скажешь? Я помедлила.

– Скажу.

– Спасибо.

И почему-то именно это простое «спасибо» сделало обещание тяжелее.

Глава 4. Семь домов

К полудню дождь прекратился, но улицы блестели так, будто город покрыли тонким слоем масла.

Мы шли к дому пешком. Нора осталась в Управлении оформлять доступ к старым реестрам. Марен нёс футляр с инструментами, я – папку и два свёрнутых листа кальки.

– Дай футляр, – сказала я на втором перекрёстке.

– Зачем?

– Хочу нести.

– Он тяжёлый.

– Я вижу.

– Тогда зачем?

– Потому что у тебя в другой руке ещё сумка.

– Я справляюсь.

– Я тоже.

– Лея.

– Марен.

Он остановился.

– Ты собираешься спорить из-за сумки?

– Нет. Ты собираешься.

– Я уже несу её.

– А я предлагаю помочь.

– Хорошо.

Он протянул мне папку. Я посмотрела на неё.

– Это не футляр.

– Верно.

– Ты невозможный.

– Футляр весит двенадцать килограммов.

– И?

– И в нём стекло.

– А, – сказала я. – Так бы сразу.

– Я сказал, что он тяжёлый.

– Это не одно и то же.

– Иногда одно.

– Нет.

– Хорошо.

Мы пошли дальше.

Через несколько шагов я спросила:

– А сумку дашь?

– Нет.

Я толкнула его локтем.

Он едва заметно улыбнулся.

Это было настолько не к месту, что мне пришлось смотреть вперёд.

Улица Медных Фонарей начиналась от старой ткацкой площади. Когда я была ребёнком, на углу продавали горячие орехи в бумажных конусах. Теперь там открылась лавка алхимических красок с витриной такого яркого фиолетового цвета, что глаза заболели уже через секунду.

– Ужас, – сказала я.

– Согласен.

– Мы о витрине?

– Я – да.

– Иногда с тобой трудно.

– Иногда?

Я посмотрела на него.

– Не нарывайся.

Он снова почти улыбнулся.

Первым из семи домов был номер девять – двухэтажный, с вывеской «Починка часов и мелких механизмов». На пороге стоял старик в кожаном фартуке.

– Таль! – крикнул он. – Я тебе вчера говорил, у меня опять стена гудит.

– Поэтому мы здесь, господин Ро.

– А это кто?

Старик посмотрел на меня так, будто я была новым типом неисправности.

– Лея Арден.

– Эстина девочка?

Я кивнула.

Его лицо смягчилось.

– Жалко её. Хорошая была. Ругалась много, но по делу.

– Это точно.

– Ты на неё похожа.

– Мне говорили.

– Особенно когда хмуришься.

– Это тоже. Марен кашлянул.

– Стена где?

Господин Ро провёл нас внутрь.

Гудела северная перегородка мастерской. Я почувствовала вибрацию ещё до того, как приложила ладонь.

– Не трогать, – одновременно сказали Марен и часовщик.

Я убрала руку.

– Я только хотела…

– Нет, – сказал Марен.

– Даже не начала.

– Поэтому и остановил вовремя. Господин Ро довольно хмыкнул.

– Наконец-то нашёлся человек, который умеет с ней разговаривать.

– Никто не умеет, – сказала я.

– Верю.

Марен установил три измерительных иглы вдоль плинтуса. Серебряные головки задрожали.

– Частота та же, – сказал он.

– Что значит «та же»?

– Такая же была в твоём доме ночью.

– Ты измерил?

– Пока ты собирала вещи.

– И не сказал.

– У нас был другой разговор.

– У нас постоянно другой разговор.

– Это правда.

Часовщик посмотрел с меня на него.

– Вы женаты?

– Нет, – сказали мы одновременно.

– Жаль. Звучите как люди с опытом. Я поперхнулась воздухом.

Марен спокойно собрал иглы.

– Господин Ро, когда впервые загудело?

– Позавчера ночью.

– После полуночи?

– Да. Где-то в час.

– Что-то ещё?

– Часы в мастерской встали. Я оглянулась.

На стенах висели десятки часов. Все показывали разное время.

– Какие?

– Все.

– И сейчас?

– Я их заново завёл.

– В один момент остановились?

– Понятия не имею. Я спал. Марен записал.

– Если повторится – ничего не трогайте. Позвоните в Управление.

– А кто мне работу делать будет?

– Лучше один день без работы, чем без стены.

– Легко вам, государственным, говорить.

– Я могу написать акт на компенсацию простоя.

– Вот теперь другое дело.

На улице я сказала:

– Ты умеешь быть полезным.

– Иногда.

– Не привыкай к похвале.

– Не успел.

Второй дом оказался пекарней. Третий – пустовал. В четвёртом жила семья с тремя детьми, которые устроили вокруг нас круг и задавали вопросы быстрее, чем Марен успевал отвечать.

– А если линия взорвётся, дом взлетит?

– Нет.

– А если очень сильно?

– Всё равно нет.

– А вы маг?

– Да.

– А она?

Мальчик лет восьми ткнул пальцем в меня.

– Она кусается, – сказал Марен.

Я повернулась.

– Что?

Дети захохотали.

– Я спросил, маг ли она!

– Реставратор, – ответила я, глядя на Марена. – И если некоторые инспекторы продолжат, может выясниться, что кусается.

– Я предупреждал, – сказал он детям.

Мать семейства закрыла лицо ладонью, скрывая смех. В пятом доме ничего не нашли.

В шестом – старый узел под лестницей был холодным, но на внутренней стене кто-то недавно процарапал одну букву: А.

Я присела.

– Это не случайность.

Марен провёл над царапиной стеклянной иглой.

– Свежая. Не больше недели.

– Арен?

– Может быть.

– Или кто-то хочет, чтобы мы так думали.

Он взглянул на меня.

– Именно.

– Видишь? Я умею быть осторожной.

– Я никогда не сомневался в твоей голове.

– Только в руках?

– В основном.

Я встала.

– Очень мило.

– Не пытался.

– Это у тебя всегда… Я оборвала себя.

Он тоже понял, что я собиралась повторить фразу с крыльца.

Несколько секунд мы стояли слишком близко в узком коридоре чужого дома. Потом хозяин крикнул из кухни:

– Нашли чего?

Я первой отступила.

– Царапину!

– Это младший, наверное! Он всё царапает!

– А зовут его как? – спросила я.

– Бен!

Марен тихо сказал:

– Не Арен.

– Спасибо, я заметила. Седьмым был мой дом. На пороге я остановилась.

С виду ничего не изменилось.

Только теперь я знала, что тётю нашли здесь мёртвой. Марен встал рядом.

– Хочешь минуту?

– Нет.

– Это не проверка на стойкость.

– Я знаю.

– Тогда?

Я достала ключ.

– Если дам себе минуту, возьму десять. Потом час. Потом уеду.

– Может, это было бы разумно.

– Эста просила не давать мне уехать.

– Я не обязан выполнять всё, что говорила Эста.

– А я, кажется, обязана понять, зачем она это сказала.

Я открыла дверь.

Серебряных линий на полу не было.

Имя Арена осталось.

Марен поставил инструменты в прихожей.

– Сначала мастерская.

– Почему?

– Там умерла Эста.

Мне не понравилось, как спокойно он это произнёс.

Не потому, что он был равнодушен. Наоборот. Потому что, наверное, уже слишком много раз повторял эту фразу внутри себя.

Я открыла мастерскую.

На этот раз запах воска показался сильнее. Марен не вошёл сразу.

– Что?

– Ничего.

– Ты застыл.

– Я здесь не был после осмотра.

– Почему?

– Дело закрыли. Дом опечатали до передачи наследнику.

– А ты не мог нарушить приказ? Ты же в этом уже упражняешься.

– Мог.

– Но не стал.

– Нет.

Я посмотрела на стол.

– Где её нашли?

Он указал на пол у окна. Я подошла.

На досках не осталось следов.

– Она лежала лицом к двери или к окну?

– К двери.

– Резец был в руке?

– В двух шагах.

– Какая печать разрушилась?

– Личная. В области груди.

– А рабочая?

– Целая.

Я обернулась.

– Тогда версия о несчастном случае вообще бессмысленна.

– Да.

– Почему её приняли?

Марен открыл рот.

И замолчал.

– Что?

– Вот это как раз одна из причин, по которой я не закрыл вопрос.

– Марен.

– В акте осмотра рабочая печать указана как разрушенная. Я смотрела на него.

– Но она была цела?

– Я видел её сам.

– Кто подписал акт?

– Следователь Брен Касс.

– Ошибка?

– Может быть.

– Ты не веришь.

– Нет.

– Где Касс?

– Уволился через две недели после смерти Эсты.

– Очень удобно.

– Да.

Я подошла к столу тёти.

На краю лежал кусок воска. Я взяла его двумя пальцами.

– Не трогать, – сказал Марен.

– Поздно.

– Лея.

– Это обычный воск.

– В доме, где активировался неизвестный наследственный контур, нет обычного воска.

– Звучит параноидально.

– Работа помогает. Я повернула кусок.

На обратной стороне была вдавлена буква. Не А.

М.

Марен подошёл ближе.

– Не двигай.

– Я уже держу.

– Именно поэтому не двигай.

Он достал из футляра пластинку, поднёс под мою руку. Воск задрожал.

И растаял. Не от тепла.

Воск сжался в серую каплю и исчез.

На моей ладони осталась тонкая чёрная линия. Марен схватил меня за запястье.

– Не трогай её.

– Я и не собиралась.

Линия поползла вверх по ладони, к запястью.

– Марен.

– Вижу.

Он провёл большим пальцем по служебной печати на своём запястье. Серебристый свет вспыхнул между его пальцами.

– Будет больно.

– Что…

Он прижал два пальца к моей ладони. Боль ударила до локтя.

Я выругалась и дёрнулась.

– Стой.

– Сам стой!

– Лея, ещё секунду.

– Убери руку!

– Сейчас.

Чёрная линия остановилась. Свернулась точкой.

Исчезла.

Я тяжело дышала.

Марен всё ещё держал моё запястье.

– Отпусти.

Он отпустил сразу.

На моей коже остался красный след от его пальцев.

– Что это было?

– Стирающая метка.

– Что она стирает?

– Связь с именем.

Я посмотрела на пустое место, где был воск.

– Чьим?

– Твоим.

Я подняла голову.

– То есть если бы ты не…

– Пока не знаю, что именно произошло бы.

– Хватит говорить «не знаю».

– Тогда совру.

– Чёрт.

Я отошла к окну. Марен молчал.

– Я могла умереть?

– Возможно.

– Очень утешает.

– Я не хочу тебя утешать неправдой.

Я посмотрела на него через плечо.

– Когда ты успел стать таким правильным? Его лицо стало неподвижным.

– После твоего отца. Слова упали между нами.

Я повернулась полностью.

– Что это значит?

Он посмотрел на дверь.

– Не здесь.

– Нет. Ты сам сказал.

– Лея.

– Что значит «после моего отца»?

В коридоре раздался щелчок. Тот самый, что вчера.

Мы оба замолчали. Щёлкнуло снова.

Сверху.

Марен достал резец.

– За мной.

– Даже не мечтай.

– Тогда рядом.

Это прозвучало так естественно, что я не стала спорить. Мы поднялись на второй этаж.

Щелчок шёл из моей старой комнаты. Дверь была закрыта.

Я точно помнила, что утром оставила её открытой. Марен встал сбоку.

– Не входи первой.

– Почему?

– Потому что я попросил.

– Это новый метод?

– Работает?

Я отошла на полшага.

– Пока да.

Он открыл дверь. Комната была пуста. Окно закрыто.

Шкаф заперт.

На столе лежала деревянная шкатулка тёти, которой вчера там не было.

Марен не двигался.

– Ты её приносила?

– Нет.

– Узнаёшь?

– Да. Она хранила в ней письма.

– Не трогай.

– Я уже поняла принцип.

Он проверил шкатулку иглой, потом второй.

– Чист