Яркие цвета моих айдолов

Чуть дальше, словно маяк среди городских огней, сиял огромный торговый центр — он притягивал взгляд ещё издалека, переливаясь миллионами лампочек, мы направились именно туда. Нам нужно было кое‑что купить: мне — солнечные очки (свои я забыла, а от яркого солнца глаза начинали слезиться), Соне — предметы личной гигиены, Кате — лекарства для бабушки. Не теряя времени, мы договорились встретиться на этом же месте через полчаса и разошлись по разным магазинам.

И вот я шла по торговому центру, а вокруг звенели голоса, мелькали витрины. И в этом шуме, в этой суете, среди незнакомых вывесок и запахов, я вдруг почувствовала: мы здесь. В самом сердце Сеула. И впереди — целый город, полный историй, которые только ждут, чтобы мы их прожили.

Мне нужно было спуститься всего на один этаж. Я зашла в кабину лифта и ахнула: она была роскошной — облицованная чем‑то светлым и блестящим, с огромными зеркалами от пола до потолка, в которых отражались и я, и мягкий свет, и абстрактный узор на потолке. Ещё одна маленькая деталь этого нового, незнакомого мира, в котором каждая мелочь казалась значительной.

Двери плавно закрылись, кабина тихо тронулась, и в этот момент телефон тихо звякнул в кармане. Сообщение от мамы. Я открыла чат, и сердце сжалось: наша Берта — наша собака, наша домашняя любимица — всю ночь чувствовала себя очень плохо. Утром отвезли к ветеринару, оказалось, что отравилась. Пришлось сделать укол, но после него стало гораздо лучше, и сейчас она уже приходит в себя. Мама писала спокойно, но я знала её: за этим спокойствием стояла бессонная ночь, проведённая рядом с пушистым комочком, который не понимал, что с ним происходит. Я с облегчением выдохнула, быстро набрала в ответ что‑то тёплое, отправила сердечко и продолжала перечитывать сообщение, мысленно представляя Берту, грустно заглядывающую в глаза...

И тут двери лифта распахнулись.

Я вышла на автомате, по инерции сделав несколько шагов вперёд, всё ещё держа телефон в руках и прокручивая в голове мысли о собаке. Подняла голову — и остановилась как вкопанная. Передо мной возвышались серые бетонные стены, ряды колонн с крупными номерами, и между ними, ровными шеренгами, стояли припаркованные автомобили. Парковка. Подземная парковка торгового центра.

Вот блин, не туда приехала, мелькнуло в голове. Ругая себя за рассеянность, я развернулась и уже направилась обратно к лифту, как вдруг — резкий, отчаянный крик разорвал гулкую тишину подземелья.

Я обернулась мгновенно, и всё, что увидела дальше, будто распалось на кадры замедленной съёмки.

Четыре крупных мужика в чёрных масках схватили двух парней и тащили их к фургону с затемнёнными стёклами. Парни отбивались, кто‑то из них кричал, другой пытался вырвать руку, но четверо против двоих — это не драка, это грубая, безжалостная сила, подавляющая любое сопротивление. От фургона тянуло холодом и чем‑то тревожным, неоновые лампы парковки отбрасывали на лица масок жёсткие тени.

Руки затряслись. Я судорожно полезла в телефон, пытаясь набрать номер полиции, но пальцы не слушались, срывались, путались в контактах. Не успела. Один из мужчин, заметив меня, рванулся вперёд, и телефон вылетел из моих рук — хрупкий, лёгкий, совершенно беспомощный оказался в его огромной ладони.

И тогда что‑то внутри щёлкнуло. Не страх, не паника, а что‑то древнее, инстинктивное, звериное. Тело вспомнило то, что разум в этот момент забыл: часы тренировок, отработанные до автоматизма движения, инструкции наставника, его хриплый голос, повторяющий одно и то же: «Не думай. Бей».

Я ударила в висок. Кулак вошёл точно, скуластый, жёсткий. Мужчина качнулся, и я тут же, без паузы, нанесла второй удар — в солнечное сплетение, вложив в него всю силу, на которую была способна. Он согнулся, хватаясь за грудь, и на секунду его хватка ослабла.

На парковке повисла мгновенная, оглушительная тишина. Все замерли. И похитители, и их жертвы смотрели на меня с одинаковым выражением: чистого, незамутнённого недоумения. Эта маленькая, хрупкая девчонка только что набросилась на взрослого мужика с кулаками. Это не укладывалось ни в каких сценариях.

Шок длился секунду. Потом один из похитителей, самый рослый, выругался и прокричал:

— Хватай и её тоже!

Я рванулась, пытаясь отступить к лифту, но ноги путались, а пространство вокруг словно сжалось. Кто‑то из них оказался быстрее. Самый маленький из четверых подскочил сбоку, что‑то шипнуло, и в лицо ударила струя едкого, удушливого тумана. Глаза мгновенно загорелись огнём, лёгкие перехватило, мир поплыл, накренился, и я отключилась, мягко оседая на холодный бетонный пол, будто проваливаясь в глубокий, вязкий сон без снов.

Как выяснилось позже, у ребят был выходной. Они решили провести его вдвоем, без охраны, как два обычных парня в большом городе. Это решение, простое и человеческое, стало той единственной трещиной, через которую беда проникла в их жизнь.

Очнулась я от того, что кто‑то осторожно, но настойчиво тряс меня за плечо, приговаривая что‑то на корейском. Голос был мягкий, чуть хрипловатый, и звучал так, будто его обладатель очень давно и очень сильно не спал. Я с трудом разлепила веки, и силуэт над мной постепенно обрёл чёткость. Чёрные, чуть отросшие волосы, растрёпанные пряди падают на лоб. Лицо, которое я видела сотни раз — на экране телефона, на плакатах, в бесконечных клипах на повторе. Ким Нам. Из группы MsS. Самой популярной группы в Корее. А может, и во всём мире.

Я моргнула. Потом ещё раз. Мысль мелькнула мгновенно и абсурдно: я ещё сплю. Это какой‑то бредовый, прекрасный сон, навеянный усталостью, перелётом и переизбытком эмоций. Но он не исчезал. Наоборот, продолжал трясти меня за плечо, и голос его становился всё настойчивее, переходя на английский:

— Эй, ты в порядке? Ты меня слышишь?

Я с трудом села, опираясь на холодный пол. Голова раскалывалась так, будто внутри кто‑то методично бил молотком по вискам. Мир покачивался, стена поплыла в сторону, как пьяная подруга после третьего коктейля, но постепенно всё устоялось. И тогда я подняла взгляд — и увидела Чон Квана.

Боже. Я точно умерла и попала в рай. Два корейских айдола из самой известной группы — рядом со мной, в одном пространстве, живые, настоящие. Моей радости не было предела. Сердце колотилось так, что, казалось, его стук слышен во всём здании. Всё это было похоже на сюрреалистический подарок судьбы, на ту самую сцену, которую фанатка рисует в своём воображении миллион раз, зная, что такое невозможно. Но оно было возможно. Оно было прямо сейчас.

Ровно до тех пор, пока я не огляделась.

Стены. Серые, голые, бетонные. Сверху, почти под самым потолком, — узкое окно, настолько узкое, что через него и руку не протянуть. В углу стоит ведро. На полу — один

‑

единственный матрац, старый, продавленный. Рядом валяется какой

‑

то пакет, содержимое которого я пока не могла разглядеть. Сырость. Холод. Тишина, нарушаемая только нашим дыханием. Мы в подвале. Заперты.

Реальность вернулась как ушат ледяной воды.

Нам сидел рядом со мной на коленях, и, несмотря на весь ужас ситуации, я не могла не отметить: как можно быть таким красивым даже здесь, даже сейчас? Его чёрные, чуть отросшие волосы были растрёпаны, на скулах залегли тени, но улыбка — та самая знаменитая улыбка бантиком, с идеально ровными, белоснежными зубами — всё равно проглядывала, будто он не умел быть без неё. Глаза, чуть прикрытые от природы, узкие, с хитринкой, смотрели так, словно за ними скрывалась какая‑то задумка. Даже в подвале, даже в плену — в нём было что‑то необъяснимо тёплое, притягивающее, как магнит.

Кван мерил комнату шагами: от одной стены к другой и обратно, снова и снова, как зверь в клетке. Его коричневые волосы были идеально подстрижены и уложены — настолько безупречно, что я на секунду усомнилась: а его‑то точно с нами похитили? Может, он просто зашёл сюда по пути на съёмочную площадку, увидел эту бетонную эстетику и подумал: «О, отличный фон для тиктока!» Серьёзное, сосредоточенное лицо ни на секунду не расслаблялось, губы были сжаты в тонкую линию, но при этом его большие, выразительные глаза смотрели с такой мягкостью, что напоминали грустного плюшевого медвежонка, которого забыли на полке.

Языковой барьер оказался не такой страшной преградой, как я опасалась. Мы все немного знали английский. К тому же Катя, которая, к счастью, не оказалась с нами в этом кошмаре, успела научить нас с Соней корейскому — пусть базово, пусть с ошибками, но этого хватало, чтобы улавливать смысл. К этому добавились разъяснения жестами, мимика, интонации и моя, как выяснилось, недюжинная сообразительность. Мы довольно хорошо понимали друг друга — и это было маленьким чудом в большой беде.

Мне нужно было срочно убедиться, что я не сплю. Что всё это — явь. И первое, что пришло на ум, — ущипнуть Нама. Не себя, а именно его. Пальцы сжались на его предплечье, и я с силой ущипнула.

— Ты что творишь?! — от неожиданности прикрикнул он, отдёрнув руку и уставившись на меня с таким возмущением, будто я только что испортила ему идеальный кадр для обложки журнала.

— Просто хотела проверить, не сон ли это, — пробормотала я еле слышно, чувствуя, как краска заливает щёки.

Нам секунду смотрел на меня, потом его лицо дрогнуло, и он захохотал — искренне, от души, запрокинув голову так, что даже лампочка под потолком задрожала от вибрации.

— Нужно же себя щипать, а не других!

— Так мне же будет больно, — невозмутимо ответила я, будто это был самый логичный аргумент в мире.

— А ты смешная, — выдавил он сквозь смех, и на мгновение в этой бетонной клетке стало чуть светлее не от лампочки, а от того, что кто‑то ещё не потерял способность смеяться.

Кван остановился посреди комнаты, и его голос, ровный и серьёзный, вернул нас к реальности — как будильник, который звонит в самый неподходящий момент:

— Жаль вас прерывать, но нас с Намом похитили. Скорее всего, из‑за выкупа. А тебя схватили в суматохе, когда ты бросилась на защиту.

Нам повернулся ко мне, и в его взгляде, кроме любопытства, теперь мелькнуло что‑то ещё — то ли восхищение, то ли опасение за мой рассудок.

— Ты что, сумасшедшая? Зачем бросилась помогать нам? Ты фанатка?

Я замялась. Правда звучала одновременно глупо и благородно, и я понимала это.

— Да я вообще вас не узнала тогда. Просто увидела, что кого‑то похищают, а потом всё как в тумане. Сама не знаю, зачем бросилась на этих уродов с кулаками.

Кван кивнул, и в его грустных медвежьих глазах мелькнула тень уважения — будто он наконец понял, что перед ним не просто фанатка, а человек, который в критической ситуации действует по принципу «сначала делаю, потом думаю».

— Нужно держаться. Нас должны скоро найти. Директор, скорее всего, уже поднял на уши всех полицейских в Сеуле.

Но держаться нам пришлось целых три дня.

Три дня в бетонной коробке. Три дня под тусклой лампочкой, которая не выключалась ни на секунду, стирая грань между днём и ночью. Один раз в день дверь со скрипом открывалась, и на пороге появлялся самый старший из похитителей — угрюмый, молчаливый мужик с тяжёлым взглядом. Он ставил на пол бутылки с водой, молча забирал ведро, выливал его содержание где‑то за дверью, возвращал пустое обратно и уходил, не удостоив нас ни единым словом. Ни на наши вопросы, ни на мольбы, ни на крики он не реагировал — будто нас не существовало, будто мы были неодушевлёнными предметами в его подвале. Дверь закрывалась, замок лязгал, и тишина возвращалась, густая и давящая.

Но мы не сдавались. Нам шутил, заставляя нас смеяться в самые тёмные минуты — иногда шутки были такими плохими, что смеяться приходилось из вежливости, но это всё равно работало. Кван думал, ходил по комнате, строил планы — такие детальные, что хватило бы на сценарий сериала, если бы у нас был Wi‑Fi. А я просто была рядом — и пыталась верить, что всё это закончится. Что за той узкой щелью окна есть мир, есть солнце, есть люди, которые нас ищут — и, возможно, уже готовят пресс‑релиз о нашем спасении.

Первый день.

Первым делом мы решили оглядеться, будто в этой пустой, холодной комнате могли найти хоть какую‑то зацепку — окно пошире, тайный люк, забытый кем‑то нож. Но комната была безжалостно проста: голые стены, узкое окно под потолком, в которое и руку не просунуть, и одинокий матрац, лежащий на полу, как насмешка над привычным для айдолов шиком. А на двери — записка, коряво нацарапанная чёрным маркером: «Если будете шуметь, изобьём до полусмерти. Нас не звать, сами придём, когда будет нужно. Используйте ведро как туалет. Вода и еда в пакете».

В пакете мы нашли сухари, печенье, чипсы и две двухлитровые бутылки воды. Всё это выглядело так буднично, так обыденно, что от этого становилось ещё страшнее: будто нас не похитили, а просто поселили в каком‑то неправильном, злом кемпинге.

И вот тогда в голове у меня закрутились не те мысли, которые, наверное, должны были быть у человека в плену. Не «нас убьют», не «кто нас спасёт», а совсем другие, до нелепости бытовые: «Как я буду ходить в туалет в одной крошечной комнате с двумя мужчинами — и к тому же моими кумирами?» и «Как мы будем спать на одном матрасе втроём?» Мир рушился, а я переживала о неловкости.

Ужасающий момент настал, когда терпеть стало невозможно. Мочевой пузырь будто кричал, и я, сгорая от стыда, попыталась объяснить всё жестами: свела колени, присела, прикрыла руками самое сокровенное, потом показала на ведро.

Нам всё понял мгновенно. Он тут же отвернулся к стене и, не церемонясь, развернул за плечи Квана, будто того и не надо было спрашивать. Оба ещё и уши прикрыли, будто это могло как‑то защитить их от моего позора.

Мне было так неловко, что лицо, наверное, стало огненно‑красным, как раскалённый уголёк. Я собрала всю волю в кулак, зажмурилась и кое‑как выдавила из себя этот проклятый поток. В тот момент я готова была провалиться сквозь бетонный пол.

Для ребят, как ни странно, это не было проблемой. Они вообще не стеснялись — только каждый раз просили меня отвернуться, и делали это с такой спокойной деловитостью, будто мы не в плену, а в походе, где приватность — роскошь, которую себе позволить нельзя.

Мы все очень нервничали. Где‑то в глубине души каждый из нас понимал: нас похитили. И неизвестно, что будет дальше. Меня немного трясло, руки дрожали, будто от холода, хотя в комнате было не так уж и холодно. Просто страх пробирался под кожу, делал кости хрупкими, а движения — неуклюжими.

Кван держался невозмутимо и серьёзно, он ходил от стены к стене, будто искал слабое место, невидимую трещину, за которой прячется свобода. Но по тому, как он иногда застывал на полшага, как сжимал и разжимал кулаки, было видно, что он переживает. Его спокойствие было не равнодушием, а броней.

А Нам всё время улыбался. Улыбался, даже когда поводов для этого не было вовсе. Эта улыбка была его щитом, его способом не дать страху пробраться слишком глубоко. И ещё он пытался меня отвлекать.

— Расскажи, как ты вообще в Корею попала? — спрашивал он, будто это был самый важный вопрос на свете.

— А какой твой любимый наш клип? Только честно, без лести!

— А если бы ты могла прямо сейчас съесть что угодно, что бы это было?

Он вытаскивал из меня самые обычные, самые мирные истории, будто строил вокруг нас невидимую стену из бытовых мелочей, которая могла защитить от того, что ждало за дверью. Кван тоже старался, говорил что‑то ободряющее, напоминал, что директор группы наверняка уже поднял на ноги всю полицию Сеула, что нас обязательно найдут.

Я тоже пыталась отвечать взаимностью. Пыталась быть сильной, не ныть, не плакать. И в какой‑то момент, не придумав ничего лучше, я запела их песню. На ломаном корейском, не попадая в ноты, с дрожащим голосом и паузами, когда забывала слова. Это было ужасно, позорно, нелепо. Но они смеялись. Не над мной, а вместе со мной, будто мой фальшивый голос был самым лучшим звуком, который можно услышать в этом бетонном мешке. И от этого становилось чуть легче.

Время текло странно. Минуты растягивались в часы, а часы пролетали незаметно. Мы говорили, смеялись, вспоминали что‑то из прошлой жизни, и вдруг поняли, что за окном уже глубокая ночь. Тусклая лампочка отбрасывала на стены жёлтые тени, и комната казалась ещё меньше, ещё теснее.

Настал тот самый момент, когда откладывать было уже некуда. Нужно было ложиться спать. Ночью заметно похолодало. Холод пробирался под одежду, забирался в кости, и та тонкая простынка казалась почти бесполезной.