В твоём сне

В твоём сне

Глава

В твоём сне

роман

Есть сны, которые отпускают. А есть тот, из которого не просыпаются.

Мэгги не помнит, как очутилась в тёплой, бездонной темноте. Она знает только одно: здесь нет утра, нет имён — и каждую полночь темнота раскрывается перед ней, как дверь. Но однажды в пустоте раздаётся голос. «Помогите мне. Здесь кто-нибудь есть?» — спрашивает она. «Я здесь», — отвечает он.

Так начинается их полночь, которая не заканчивается. Двое безымянных — она и он, Уилл, — вместе зажигают город из темноты: фонарь за фонарём, букву за буквой на пустой вывеске, где медленно проступает слово «найдена». По одну сторону сна — темнота и дверь, по другую — реальный Будапешт, где девушка лежит в больнице за холмом, а юрист Лука Варга носит в кармане чужую заколку и свою записку с обещанием: «Я не отпустил. Я иду за тобой».

Но у сна есть свои правила, и у сна есть цена. И чем ближе они к разгадке того, кто они друг другу на самом деле, тем яснее становится: чтобы вернуться, кому-то придётся забыть всё — включая человека, которого он спас когда-то на реке, не выпуская из руки.

Это история о том, что память — не то, что в голове. Память — это то, что в руках. И о том, как двое людей, разделённых сном и явью, всё-таки находят друг друга: через записки в клеточку, герань в жестяных банках и одну полночь, которая растянулась на целую жизнь.

Некоторые ночи нельзя записать в тетрадь. Их можно только прожить — до утра.

Пролог

Река в том месте была обманчиво мелкой у берега и вонзалась сразу — как будто дно обрывалось на полшаге.

Он это знал. Ему говорили. Он всё равно пошёл за мячом.

Вода сомкнулась надо ртом раньше, чем он успел крикнуть. Мальчик бил руками, но вода была не вода, а что-то тяжёлое и равнодушное, и оно тянуло его вниз, к тому месту, где даже света не было. Он подумал — странная мысль для восьмилетнего, — что теперь он будет всегда здесь. Всегда-всегда. Как эти камни на дне.

И тогда чья-то рука нашла его в темноте.

Маленькая, узкая, царапнутая о корягу.

Девочка не вытащила его — она была меньше его ростом. Она сделала другое: не отпустила. Она держала его за руку так, что он знал: пока она держит — дна не будет. Он выкашлялся на берегу, лежал и дрожал, а она сидела рядом и молчала.

По-настоящему молчала — не так, как молчат взрослые, когда хотят, чтобы ты побыстрее перестал.

Когда прибежали взрослые, её уже не было.

Только на песке остался маленький мокрый след — она стояла босиком. И всё.

Он так и не узнал её имени. А она, кажется, вообще не считала это чем-то.

Дети не ведут счёт спасённым жизням.

Ему было восемь. Ей — семь.

Глава первая. Сон

Сначала не было ничего.

Ни пола, ни стен, ни неба — только темнота, тёплая и плотная, как воздух в комнате, где только что горела лампа. Он стоял в этой темноте и знал, что стоит, потому что чувствовал вес себя — и больше ничего не знал. Ни имени, ни дома, ни того, как он здесь оказался.

Он мог вспомнить многое. Звук трамвая. Запах дождя на горячем асфальте.

Как скрипит половица.

Он даже помнил, что боялся темноты — когда-то, в детстве, — а вот теперь не боялся, и это было странно. Но имя своё он вспомнить не мог. Оно было как слово, которое вертится на языке и не даётся в руки.

«Во сне нельзя помнить имя», — подумал он и удивился тому, что знает это, как знает своё дыхание.

А потом темнота содрогнулась.

— Помогите мне...

Голос был женский, молодой, и такой тихий, будто тот, кто говорил, сам боялся, что его услышат.

— Здесь кто-нибудь есть?

Он вслушивался. Голос не приближался и не удалялся — он был отовсюду, как бывает отовсюду в темноте.

— Эй! — в голосе прорезалась досада, как у человека, который зовёт уже не в первый раз и уже не надеется. — Ну хоть кто-нибудь. Хоть что-нибудь. Я не могу тут одна... Сколько можно...

Он сделал шаг — просто чтобы сделать шаг, потому что тело хотело действия, а не мыслей.

— Я здесь.

Тишина стояла так долго, что он успел подумать: не расслышала. Или расслышала, но решила, что померещилось. Так бывает, когда просишь СЛИШКОМ ДОЛГО.

— Ты есть? — наконец сказала она, и голос у неё дрогнул. — Ты правда есть?

— Есть.

— Не смей исчезать, — она сказала это быстро, залпом, как будто боялась, что само право на его существование — отберут в любой секунду. — Слышишь? Сколько я сюда прихожу никого. Ни разу. А ты...

— Я тоже здесь впервые, — сказал он.

— Врёшь, — беззлобно ответила она. — Все так говорят.

— Чего говорят?

Что они «здесь». — Он услышал, как она усмехнулась. — А потом темнота, и всё.

Он хотел возразить — что он не «все», — и вдруг понял, что не знает, чем докажет. В темноте не было даже предметов, которые можно было бы разбить.

— Как тебя зовут? — спросил он.

Пауза. Долгая.

— Не знаю, — сказала она просто. — Не помню. А ты?

— И я.

— Отлично, — она выдохнула что-то среднее между смешком и вздохом. — Двое безымянных в черноте. Темнота, поздравляю, ты наконец нашла себе парочку.

Где-то — не близко и не далеко — что-то тихо ударило. Раз. Второй. Третий...

— Слышишь? — она вдруг замерла. — Это что?

Удары были мягкие, медленные, как будто кто-то очень большой, но очень добрый отсчитывал время костяшками пальцев по дереву. Двенадцать.

Двенадцать — и темнота лопнула.

Без звука. Как пузырь. И до последней доли секунды он слышал, как она говорит — быстро-быстро, торопясь, как будто тоже поняла, что вот-вот:

— Стой, слушай, запомни: в ту же самую... я буду в ту же самую...

И не было ничего.

Глава вторая. Бесконечный сон

Она не знала, сколько здесь уже находится, потому что здесь не было утра.

Сны кончаются — это она знала твёрдо. У неё всю жизнь были сны, как у всех: обрывочные, нелогичные, с зубами, которые выпадают, и поездами, которые уходят без неё. Она даже как-то рассказала о них знакомой баристе, и та сказала: «А у меня часто снится, что я опаздываю на самолёт». Обычные сны. Они отпускали.

Этот не отпускал.

Это была темнота. Тёплая, ровная, без дна и без потолка. В ней можно было стоять, ходить, садиться — пол возникал под ногами сам, как будто темнота вежливо подставляла то, что нужно.

Здесь не хотелось есть и не хотелось спать.

Хотелось только одного — чтобы кто-нибудь был.

И она звала.

Сначала — с надеждой, потом — с упрямством, потом — по привычке, как здороваются с пустой квартирой. «Помогите мне. Здесь кто-нибудь есть?»

Она даже выучила собственную интонацию и иногда сердилась на себя: столько раз повторяешь одно и то же — хоть бы что-нибудь менялось.

Но сегодня, когда она села — как садилась, не спрашивая, куда садишься, темнота вдруг тихо ударила. Раз. Второй. Мягко, костяшками по дереву, как будто кто-то большой и терпеливый отсчитывал время.

Двенадцать.

— Помогите мне, — сказала она на автомате.

— Ты уже сказала, — ответил голос.

Она вскочила. Не от испуга — от того, что у исполнения желаний оказалась такая обычная интонация. Немного хрипловатая, слегка насмешливая, мужская.

— Ты есть? — прошептала она. — Ты правда есть?

Есть. Кажется. Насколько это можно проверить в темноте.

Не смей исчезать. Слышишь? Я тебя предупредила.

— Предупредила, — согласился голос. — Принял к сведению.

— Как тебя зовут?

Пауза была короткой — и от неё почему-то потеплело.

— Уилл, — сказал он. И будто сам удивился: — Уилл.

Да. Точно — Уилл. А ты?

Она открыла рот. И закрыла.

Имя не шло. Оно стояло где-то за плечом, как человек на автобусной остановке, до которого не дотянуться.

— Я не помню, — сказала она. Сказала спокойно, а внутри что-то качнулось, как вода в ведре. —

Забавно. Я помню, что такое имена. Я помню, что у меня было имя.

А какое — нет.

— Мэгги, — сказал Уилл неуверенно.

— Что?

— Мэгги, — повторил он. — Не знаю откуда. Просто в голову пришло.

Она молчала. Потом усмехнулась — тихо, почти неслышно.

— Мэгги, — попробовала она на вкус. Слово отозвалось где-то под рёбрами, как отозвалась бы старая знакомая. — Ладно. Пусть будет Мэгги. Если темнота не против.

— Темнота не против, — сказал Уилл.

— Откуда ты знаешь?

Оттуда же, откуда взял твоё имя.

И они засмеялись — оба, впервые. В темноте их смех звучал непривычно громко, как в библиотеке, и от этого становилось почему-то не стыдно, а хорошо.

Потом она села обратно — и заговорила. Она не собиралась, просто сорвалось, как сорвётся плотина, которую слишком долго подпирали.

— У меня сны, — сказала она. — Знаешь, что странно? Я в этом месте — но у меня есть сны. Как будто сны внутри сна. Я закрываю глаза — а тут можно и не открывать, всё равно темно, — и вижу.

Куски. Как будто кто-то режет мою жизнь на куски и показывает по одному.

Что за куски?

— Сад, — сказала она. — Всегда сад. Кто-то чужой просит: сделайте, чтобы тут было красиво. А я стою с лейкой и не знаю, с чего начать, и мне неловко. И старушка есть, я её не помню, но знаю, что она мне важна. И балкон, на балконе герань в жестяных банках. И... — она запнулась. — И река.

Часто река. Я стою на берегу, и мне страшно, хотя не знаю почему. Как будто там что-то такое, что я должна помнить. И ещё — заколка. Серебристая, полумесяцем. Я не вижу её, я просто знаю, что она у меня была. Всегда была.

И её больше нет, и от этого как будто чего-то не хватает. В голове — как зуб, который выдернули: язык так и тянется в пустоту.

Уилл молчал. Потом сказал тихо:

Я тоже видел реку. Во сне, который был... раньше. До этого. Там тонул мальчик, и его держала за руку девочка. Она не вытащила его — она просто не отпускала. Пока не отпускала — дна не было.

— Какое совпадение, — сказала Мэгги. — Река.

— Да, — сказал Уилл. — Река.

И темнота мягко ударила. Раз. Второй...

— Стой, — сказала она быстро. — Запомни: полночь. Каждую полночь приходи сюда. Я не могу тут одна, я вообще не должна тут...

Она не договорила, что должна и что не должна, потому что не знала.

Ударил двенадцатый. Темнота вздохнула — и стало по-другому тихо. Но никто не ушёл. Никто никуда не проснулся. Она осталась — и он остался, и впервые за всё время ей было не одиноко, а только странно.

«Это не сон, — подумала она, засыпая, не зная, что засыпает, потому что здесь и так всегда была ночь. — Сны отпускают. А этот обещал прийти в полночь.

И пришёл».