Счетчик

Урал Аляутдинов

Счетчик

.

Осенний холодный рассвет. Поднималось солнце из-за острых макушек сосен, цеплялось за них, горело розовыми, оранжевыми цветами на верхушках, падало на замерзшую землю и лежало там, пригревая ее как могло. На лужах тонкая корка льда отражала свет, грязные края которой казались золотыми. По крышам домов скользил дым печных труб, трогал крыши и катился куда-то далеко. В воздухе изредка пробегал короткий лай собаки, скрип калитки. Наступал день.

На окраине деревни стояла одинокая изба со двором, обнесенным вкруговую навесом, зеленым забором и серыми жердями сеновала, над которым возвышалась серо-желтая копна. В окрашенном облупившейся зеленой краской чулане, где, очевидно, был вход в избу, послышался скрип и глухие шаги, захлопнулась мягко деревянная дверь. Во двор вышел человек. Солнце осветило его утепленные галоши с меховыми краями, черные толстые штаны, прокатился луч света по изгибам фуфайки, зацепился за мягкие круглые черты лица, отразился в карих глазах и увяз в шерстяной шапке.

— Ты смотри, прихватило! — сказал он, смотря на ведро с водой, покрытой коркой льда, стоящее возле крыльца.

Человек этот был не молод и не стар, возраста, когда сложно сказать, сколько лет прожито, потому что жизнь к этому времени еще не успела оставить на лице слишком глубокие отметины, но и не прошла бесследно. Одни лишь глаза выдавали, что он уже не молод. Круглые мягкие черты лица, тем не менее, были щедро одарены ветрами, солнцем и морозами — это угадывалось в редких морщинах и начинающей грубеть коже.

Он взял ведро голыми руками. Холодная сталь прижгла руку, но через секунду подобрела и смиренно легла в складки ладони. Человек двинулся в сторону навеса, в руке покачивалось ведро, в котором хрустнула корка льда, и теперь его острые кусочки плавали на воде, которая убаюкивала их, словно своих детей. Под навесом щелчком поднялся железный крючок входа в загон, со скрипом открылась дверь, за которой в замерзшей жиже стояло старое корыто — ржавое, мятое, но, тем не менее, целое. В него с шумом полилась вода, заполняя дно, а на поверхности тонким слоем разлегся еще оранжевый свет восхода.

Отворил дверь сарая, из которой вальяжной походкой вышла корова Малышка. Черно-белая, с величественными рогами, она с достоинством несла свой вес и дряблое вымя. Не теряя ни минуты, Малышка принялась за воду — с каждым глотком воды в корыте становилось меньше. Человек быстрым шагом ринулся в чулан, откуда тут же появился с новой порцией питья.

— Как хлебает! Малышка! Не подавись!

А Малышка тем временем, не обращая внимания, жадно хлебала воду. Корыто обсохло, и Малышка сама не спеша побрела к воротам. Перед ними развернулась улица, на противоположной стороне которой строем стояли пестрые дома, аккуратно огороженные зелено-белыми штакетниками.

— Эй, Рафис! Хаумыhыгыз! — крикнула соседка из дома напротив. Даже ее корова обратила внимание на него, но быстро потеряла интерес.

— Хаумыhыгыз, апай, — ответил Рафис и уставился в конец улицы в ожидании пастуха.

«Чего выгоняем? — думалось ему. — Заморозки, уже травы и нет поди, сейчас полыни объестся — молоко потом хоть выбрасывай».

С другого конца улицы послышалось мычание и топот копыт.

— Ты смотри! Обманул! Каждый раз по новой дороге гонит!

Показались неспешные коровы, погоняемые пастухом. В его руках болтался кнут, камуфляжный костюм был с позолотой, отражал на зелено-коричневой ткани лучи восходящего солнца.

— Салам, Рафис агай!

— Салам, анакась!

Малышка не стала ждать окончания короткого приветствия и начала движение, чтобы присоединиться к неспешному табуну. Да и Рафис, видя самостоятельность Малышки, не стал сегодня провожать ее до конца — зашел во двор и закрыл ворота.