Нормировщик: Назад в СССР

— Лебёдка, — сказал Кузьмин. — Изделие. В нём триста двадцать деталей, и моих там четыре наименования. Если лебёдка ушла заказчику — я работал. Если не ушла — я стружку делал, хоть сто сорок семь процентов, хоть двести.

Он показал папиросой на ящики в проходе.

— Вон моя работа стоит. Сорок тысяч втулок. Я их сделал, я за них деньги получил, а завод от них не имеет ни копейки. Это не я вор, Плетнёв. Это вы так посчитали.

Андрей стоял и слушал, как токарь шестого разряда с заклеенной изолентой дужкой очков за полторы минуты формулирует то, на что у него самого ушло три дня и два исписанных листа.

— Плати за машину, — сказал Кузьмин. — И у тебя всё само встанет.

Аккордная оплата.

Не за операцию — за комплект. Бригада получает за собранное изделие, целиком, и делит по коэффициентам сама.

Тогда лишняя втулка не приносит ни копейки. Тогда недостающий корпус — это личный убыток каждого из восьми, и никого не надо уговаривать за него садиться.

Тогда метрика перестаёт быть врагом.

Андрей почувствовал, как у него холодеет затылок, — как всегда, когда сходится.

— Пётр Савельевич, — сказал он. — Вы это кому-нибудь говорили?

— Говорил, — сказал Кузьмин. — В семьдесят девятом, на цеховом собрании.

— И что?

— И мне объяснили, что аккорд у нас применяется на строительно-монтажных работах, а у нас механическая обработка, и есть типовое положение.

Он затушил папиросу о подошву.

— Иди, Плетнёв. Тебя ищут.

Андрей обернулся.

В проходе между станками стоял мастер и махал рукой.

— Плетнёв! К Гурьеву. Бегом.

— Зачем?

Мастер пожал плечами.

— Он там с твоей ведомостью сидит. Которую ты в столе оставил.

Глава шестая. Гурьев

Ведомость лежала у Гурьева на столе, развёрнутая на той самой странице.

Рядом — смятый и разглаженный лист со списком «кто заплатит».

Андрей сел, не дожидаясь приглашения.

— Ты в моём цехе четыре дня ходишь с секундомером, — сказал Гурьев.

— Хожу.

— По чьему распоряжению?

— Ни по чьему.

Гурьев кивнул, как будто именно этого и ждал.

— Раиса знает?

— Знает.

— И не остановила.

— Нет.

Начальник цеха взял лист со списком и прочитал вслух, медленно, как читают приговор:

— «Бригада Кузьмина: минус сорок пять тысяч рублей в год живых денег из карманов восьми семей».

Он положил лист.

— Ты это сам написал?

— Сам.

— Ну хоть не идиот, — сказал Гурьев. — Я думал, хуже будет.

Он встал, прошёлся по кабинету, открыл форточку и закурил в неё.

— Тебе сколько лет, Плетнёв?

— Двадцать шесть.

— А мне пятьдесят четыре. Я в этом цехе с пятьдесят второго года, сначала учеником. Знаешь, сколько таких, как ты, тут прошло за тридцать лет?

— Не знаю.

— Я тоже не считал, — сказал Гурьев. — Но много.

Он повернулся.

— Все приходили с одним и тем же. Все находили семьдесят первую втулку — она же на виду лежит, её кладовщица со склада матом кроет каждый день. Все считали склад. Все приносили мне бумагу.

— И что вы с ними делали?

— Ничего, — сказал Гурьев. — Они уходили. Кто в главк, кто в аспирантуру, кто спиваться.

Он затушил папиросу о подоконник.

— Плетнёв, я тебя сейчас спрошу одну вещь, и ты подумай, прежде чем ответить. Не спеши.

— Спрашивайте.

— Ты знаешь, за что мне план ставят?

— В нормо-часах.

— В нормо-часах, — повторил Гурьев. — А теперь считай: если я завтра переведу третий участок на шестьдесят вторую, у меня выработка цеха падает втрое. Втрое, понимаешь? Не на десять процентов, за которые меня поругают. Втрое.

— Понимаю.

— Ни хрена не понимаешь. Через месяц ко мне приедет комиссия из главка выяснять, что случилось со вторым цехом. И я им буду объяснять про завышенную норму девятьсот семьдесят четвёртого года. А они мне скажут: Гурьев, а почему это вылезло именно сейчас, при тебе, а девять лет не вылезало?

Он сел напротив.

— И это будет очень хороший вопрос, — сказал он тихо. — Потому что девять лет я эту втулку гнал и премию получал.

В кабинете стало тихо. За стеной работал пресс, и от каждого удара мелко дрожало стекло в дверце шкафа.

— Так что не ходи ко мне с этой бумагой, — сказал Гурьев. — Я её не подпишу. Не потому, что я сволочь. А потому, что я её подписать физически не могу.

Андрей смотрел на свои руки.

Он был к этому готов. Он даже почти дословно предугадал, что услышит.

Не был он готов к одному — к тому, как это будет звучать из уст человека, который сам тридцать лет назад стоял за станком.

— Иван Матвеевич, — сказал он. — А если бы выработку считали не в нормо-часах?

Гурьев поднял глаза.

— Это как?

— По изделиям. По лебёдкам, которые ушли заказчику.

— Тогда у меня в апреле будет ноль, — сказал Гурьев. — Потому что корпусов нет.

— Будет ноль, — согласился Андрей. — Один месяц. А в мае будет двести штук, потому что бригада наконец возьмётся за корпус — ей станет выгодно.

— А в апреле меня снимут.

— Не снимут, если апрель объявить началом эксперимента.

Гурьев посмотрел на него очень долгим взглядом.

— Какого эксперимента?

— Я пока не знаю, — честно сказал Андрей. — Но я знаю, что если у этого будет название и бумага сверху, то падение выработки в апреле будет не провалом, а запланированным этапом.

Начальник цеха молчал.

Потом придвинул к себе ведомость, аккуратно её сложил и протянул Андрею.

— Забери, — сказал он. — И из стола больше не оставляй, у нас тут ходят всякие.

Андрей взял.

— Плетнёв, — сказал Гурьев, когда тот был уже у двери. — Название найди хорошее. Чтобы в главке понравилось.

— Найду.

— И вот ещё что. — Гурьев потёр веки. — Кузьмину скажешь сам. Не я. Он мне в семьдесят восьмом заявление на стол положил, я до сих пор помню, как он его клал.

Глава седьмая. Название

Название нашлось в заводской библиотеке, в подшивке «Экономической газеты» за прошлый год.

Андрей искал два вечера подряд, перебирая номер за номером, и почти отчаялся, когда наткнулся на разворот с фотографией бригады строителей и заголовком в четыре слова.

«Бригадный подряд: опыт и перспективы».

Он прочитал статью трижды.

Потом взял чистый лист и выписал главное.

Бригадный подряд — это когда бригаде выдают не операцию, а конечный результат. Объём работ, срок, фонд заработной платы. Внутри бригада распределяет сама, по коэффициенту трудового участия.

Аккорд.

То самое, что сказал Кузьмин у станка, только с правильными словами и — Андрей проверил дату — одобренное сверху.

Постановление было позапрошлогоднее. О развитии бригадных форм организации и стимулирования труда.

Он дочитал до конца и нашёл ровно ту фразу, из-за которой девять лет назад Кузьмину сказали «нельзя»: подряд рекомендован прежде всего в строительстве.

Прежде всего.

Не «исключительно».

Андрей аккуратно переписал абзац, указал номер и дату газеты и впервые за неделю поймал себя на том, что улыбается.

Вся разница между «нельзя» и «можно» помещалась в двух словах.

Утром он положил перед Раисой Фёдоровной три листа.

Первый — расчёт по втулке и корпусу.

Второй — выписка из постановления.

Третий — проект того, что он назвал «Временное положение об оплате труда бригады механического участка по конечному изделию».

Раиса Фёдоровна читала долго. Дважды возвращалась к первому листу.

— Плетнёв, — сказала она наконец. — Ты понимаешь, что ты сделал?

— Я думаю, да.

— Нет, — сказала она. — Не понимаешь. Ты обошёл вопрос «кто заплатит».

Она постучала ногтем по третьему листу.

— Смотри. При аккорде бригада получает за комплект. Комплект — это лебёдка. Фонд считается от плановой трудоёмкости изделия, а трудоёмкость у нас взята из тех же самых норм семьдесят четвёртого года. Со всеми завышениями.

— Да.

— То есть фонд получается большой.

— Да.

— И бригада, делая правильные детали в правильной пропорции, заработает столько же, сколько сейчас.

— Примерно столько же, — сказал Андрей. — Я считал. Разница плюс-минус восемь рублей.

Раиса Фёдоровна откинулась на спинку стула.

— Никто ничего не теряет, — сказала она.

— Никто ничего не теряет, — подтвердил Андрей. — Норму пересматривать не надо. Расценки не трогаем. Рабочий получает те же деньги. Просто ему перестаёт быть выгодно делать сорок первую тысячу ненужной втулки.

— А завод?

— А завод получает корпуса и перестаёт платить шестьдесят три тысячи штрафов.

Она сняла очки и потёрла переносицу.

— Девять лет, — сказала она.

— Что?

— Девять лет я считала, что эту задачу решить нельзя, — сказала Раиса Фёдоровна. — И все эти девять лет я решала не ту задачу. Я пыталась исправить норму.

Она надела очки обратно и придвинула бумаги к себе.

— Ладно. Что тебе нужно?

— Подпись Гурьева. Ваша виза. И директор.

— Директора я беру на себя, — сказала она. — Гурьева бери сам, он тебя уже слушал.

— А техсовет?

— Техсовет будет двадцать восьмого. — Она посмотрела в календарь. — У тебя одиннадцать дней.

Андрей собрал листы.

— Раиса Фёдоровна, — сказал он. — Есть одно место, где это ломается.

— Знаю, — сказала она, не поднимая головы. — Кладовщица.

— Нет. Кузьмин.

Она замерла.

— При аккорде бригада делит фонд сама, по коэффициенту трудового участия, — сказал Андрей. — Коэффициент ставит бригадир. То есть я забираю право решать, кто сколько получил, у отдела — и отдаю Кузьмину.

Раиса Фёдоровна медленно положила ручку.

— Восемь человек, — сказала она. — И один, который решает, сколько каждый стоит.

— Да.

— И ты собираешься объяснить это Витьке, который на семьдесят первой делает норму быстрее всех?

— Собираюсь.

— Сегодня?

— В обед, — сказал Андрей. — Пока не передумал.

Глава восьмая. Витька

Витьку звали Виктор Сомов, ему было двадцать три года, и на семьдесят первой втулке он делал норму быстрее всех в бригаде.

Андрей нашёл его в обед, в курилке у торца цеха, где стояли две скамейки и урна из обрезанной бочки.

— Витя, поговорить.

— Ну.

— Про аккорд.

Витька посмотрел на него снизу вверх.

— Это чего, правда, что ли?

— Правда.

— И чего, деньги те же?

— Те же, — сказал Андрей. — Плюс-минус восемь рублей по расчёту.

— А почему тогда все ходят как в воду опущенные?

Андрей сел рядом.

Он готовился к этому разговору два дня и знал, что соврать нельзя ни в одном месте, потому что Витька не начальник — Витька стоит у станка рядом с остальными семерыми и всё им передаст дословно.

— Потому что меняется не сумма, — сказал он. — Меняется, кто её делит.

— В смысле?

— Сейчас тебе платят по твоим нарядам. Сделал сто втулок — получил за сто втулок. Никто не может тебе ничего убавить.

— Ну.

— При аккорде деньги приходят на бригаду целиком. За собранное изделие. А внутри бригады их делят по коэффициенту трудового участия.

— И кто его ставит?

— Кузьмин.

Витька перестал курить.

— То есть Савельич будет решать, сколько я стою.

— Да.

Витька молчал секунд десять.

— Слышь, — сказал он. — А если он меня не любит?

— Тогда у тебя проблема, — сказал Андрей.

— И ты это вот так спокойно говоришь?

— А как мне это сказать? — сказал Андрей. — Соврать, что ничего не изменится? Ты через месяц сам увидишь, что изменилось, и будешь прав, что мне больше не веришь.

Витька затушил папиросу о край бочки.

— Ну ты и гад, — сказал он почти уважительно.

— Витя, — сказал Андрей. — Я тебе сейчас вторую половину скажу, а ты дослушай.

— Валяй.

— Сегодня ты делаешь семьдесят первую, и она у тебя идёт за семь минут при норме восемнадцать. Ты в этом лучший, я мерил. А теперь скажи: ты хоть раз за год стоял на шестьдесят второй?

— Два месяца в позапрошлом, — мрачно сказал Витька. — Сто девять рублей вышло.

— Вот. А при аккорде, когда платят за изделие, кто-то же должен на ней стоять. И этот человек не должен получать сто девять, потому что без его корпусов вся бригада ничего не получит вообще.

Витька нахмурился.

— Так это же меня и поставят.

— Могут, — сказал Андрей. — Ты самый быстрый.

— Ну вот.

— И ты будешь получать, как самый нужный, — сказал Андрей. — Не как самый быстрый на лёгкой детали, а как единственный, кто тянет тяжёлую. Коэффициент ставится за это.

Витька смотрел на носки своих сапог.

— А если Савельич поставит по-другому?

— Тогда бригада ему скажет, — сказал Андрей. — Восемь человек, деньги общие. У Кузьмина не будет ни одного способа взять себе больше, не отняв у кого-то на глазах у всех.

— А раньше?

— А раньше отнимать было не у кого, — сказал Андрей. — Каждый получал за свои втулки, и всем было всё равно, что корпуса не делаются. Потому что за корпуса платил завод, а не бригада.

Витька долго сидел.

— Слушай, — сказал он наконец. — А ты вообще на чьей стороне?

Андрей подумал.

Это был лучший вопрос, который ему задали за все три недели, и он заслуживал точного ответа.

— Я на стороне тех, кто делает корпуса, — сказал он. — Их сейчас нет. Ни одного человека.

Витька усмехнулся.

— Складно, — сказал он. — Ладно. Я мужикам скажу, что деньги те же, а делить будет Савельич.

— Скажи.

— И что ты не врал ни в одном месте, тоже скажу, — добавил Витька, вставая. — Это, между прочим, важнее.

Глава девятая. Техсовет

Техсовет собрался двадцать восьмого марта в три часа дня, в красном уголке заводоуправления.

Андрей насчитал четырнадцать человек.

Главный инженер Гольдин — председатель. Главный технолог. Начальник планового отдела. Главный механик. Начальники трёх цехов, включая Гурьева. Раиса Фёдоровна. Председатель профкома. Экономист по труду. Ещё четверо, которых Андрей не знал.

Он сидел с краю, с папкой на коленях, и повторял про себя первые три фразы.

Он готовил их два дня и переделывал шесть раз, потому что знал по прошлой жизни железное правило: если в первые тридцать секунд человек не понял, зачем ему слушать, дальше можно не говорить.

— Пункт третий, — сказал Гольдин, глядя в повестку. — О временном положении об оплате труда бригады механического участка по конечному изделию. Докладывает Лунц.

Раиса Фёдоровна встала.

— Докладывать будет Плетнёв, — сказала она. — Он считал.

По залу прошло движение.

Андрей встал.

— Товарищи, — сказал он. — Три цифры, потом предложение.

Он положил лист на стол перед собой, но смотреть в него не стал.

— Первая. На складе сорок одна тысяча двести втулок четыре семьдесят один. Месячная потребность завода — тысяча восемьсот. Это запас на двадцать три месяца, и он растёт.

Он сделал паузу ровно на секунду.

— Вторая. За восемьдесят второй год завод не поставил смежникам одиннадцать тысяч четыреста корпусов шестьдесят два четырнадцать и заплатил шестьдесят три тысячи рублей штрафов.

Пауза.

— Третья. Обе детали делает один и тот же участок, на одних и тех же станках, одними и теми же руками.

В красном уголке стало тихо.

— Теперь предложение, — сказал Андрей. — Я не предлагаю менять нормы. Ни одну.

Экономист по труду поднял голову.

— То есть? — сказал он.

— Нормы остаются как есть, — сказал Андрей. — Расценки остаются как есть. Заработок бригады остаётся как есть, плюс-минус восемь рублей по моему расчёту.

— Тогда что меняется?

— Единица, за которую платят, — сказал Андрей. — Сейчас платят за деталь. Предлагается платить за комплект деталей на изделие.

Он взял лист.

— При оплате за деталь бригаде выгодно делать ту деталь, где норма щедрее. При оплате за комплект бригаде выгодно закрыть комплект. Лишняя втулка в комплекте не стоит ничего, а недостающий корпус обнуляет весь комплект.

Главный технолог, седой человек в очках, впервые подался вперёд.

— Плетнёв, — сказал он. — Вы сейчас описали аккордную систему.

— Да.

— Она применяется в строительстве.

— «Рекомендована прежде всего в строительстве», — сказал Андрей и назвал номер и дату постановления. — «Прежде всего» — не «исключительно».

Гольдин постучал карандашом по столу.

— Гурьев, — сказал он. — Ваш цех. Что скажете?

Гурьев встал тяжело.

Андрей смотрел на него и понимал, что всё сейчас решится в следующие двадцать секунд.

— Скажу, что у меня в апреле будет провал по нормо-часам, — сказал начальник цеха. — Втрое.

— Вот, — сказал экономист по труду.

— Я не закончил, — сказал Гурьев. — Провал будет один месяц. А корпуса у меня не идут четвёртый год, и я за них отвечаю головой каждую планёрку.

Он помолчал.

— Я готов на провал, если он будет оформлен как этап эксперимента, а не как срыв.

Гольдин посмотрел на Андрея.

— Так можно оформить?

— Можно, — сказал Андрей. — Приказом по заводу, с указанием срока опыта и контрольных показателей. Тогда снижение выработки в нормо-часах — плановый результат, а не невыполнение.

— А что будет контрольным показателем?

И вот этого вопроса Андрей ждал больше всего.

— Комплектность, — сказал он. — Число собранных лебёдок. Не нормо-часы, не тонны, не штуки деталей. Изделия, ушедшие заказчику.

Главный технолог снял очки.

— Молодой человек, — сказал он. — А вы понимаете, что предлагаете заводу считать себя по отгрузке, а не по валу?

— Понимаю.

— По всему заводу или по одному участку?

Андрей выдержал паузу.

— Пока по одному участку, — сказал он.

Гольдин положил карандаш.

— «Пока», — повторил он. — Раиса Фёдоровна, вы это слышали?

— Слышала, — сказала Лунц.

— И вы под этим подписываетесь?

Раиса Фёдоровна встала.

— Товарищ Гольдин, — сказала она. — Я девять лет знала про втулку и девять лет считала, что задача не решается. Я ошибалась, и мне за это стыдно.

Она села.

— Подписываюсь.

Глава десятая. Апрель

Приказ вышел первого апреля, и Гурьев сказал по этому поводу всё, что думает о выборе даты.

«Об опыте по оплате труда бригады участка №3 цеха №2 по конечному изделию». Срок опыта — три месяца. Контрольный показатель — число собранных и отгруженных лебёдок.

Первого же числа Андрей понял, что самое трудное начинается не на техсовете.

Бригада собралась в обед, у курилки, все восемь.

Кузьмин стоял, сунув руки в карманы, и смотрел в землю.

— Пётр Савельевич, — сказал Андрей. — Объясните им вы. Вас послушают, меня нет.

— А я сам не понял до конца, — сказал бригадир.

— Тогда давайте разберём ещё раз, при всех.

Они разбирали сорок минут.

Андрей рисовал мелом на железном листе, прислонённом к стене: комплект на лебёдку, сколько каких деталей, сколько стоит комплект, как считается фонд бригады.

Витька задавал вопросы — те самые, которые задавал ему Андрей неделю назад, слово в слово.

Пожилой токарь, Зуев, молчал до конца, а потом спросил одну вещь:

— А если мы комплект не закроем?

— Тогда бригада не получит за него ничего, — сказал Андрей.

— Совсем?

— Совсем. Незавершённый комплект не оплачивается.

Зуев кивнул и больше ничего не спросил, и Андрей понял, что вот этот вопрос и был главным, а не тот, про Кузьмина и коэффициент.

Первая неделя была плохая.

Бригада взялась за корпуса — все восемь сразу, потому что комплект без корпусов не закрывался, а втулок на складе лежало на два года.

И тут же выяснилось, что делать корпус умеют трое из восьми.

Остальные пять последние четыре года не подходили к шестьдесят второй, потому что она была невыгодная. Навык ушёл.

К пятнице брак по корпусам составил девятнадцать процентов.

Гурьев пришёл в ОТиЗ сам, без вызова, и сказал Андрею при Раисе Фёдоровне:

— Девятнадцать процентов брака. Плетнёв, это ты посчитал?

— Нет, — сказал Андрей. — Это я не посчитал.

— Вот именно.

Он сел.

— Что делать будем?

И вот здесь Андрей сделал то, за что потом сам себя уважал: не стал придумывать на ходу.

— Иван Матвеевич, — сказал он. — Дайте мне сутки. Я не знаю ответа сейчас, а врать вам не буду.

Гурьев посмотрел на него и, к удивлению Андрея, кивнул.

Сутки Андрей провёл в цехе.

Он стоял у станков и смотрел, как пятеро делают корпус, и записывал, где именно они его портят.

К вечеру у него было четыре строчки.

1. Брак на резьбе — 11 из 19%. Причина: неправильный режим, идут на оборотах как на чугуне.

2. Брак на четвёртом установе — 5%. Причина: базирование на необработанную поверхность.

3. Брак по размеру — 2%. Причина: инструмент.

4. Прочее — 1%.

Шестнадцать процентов из девятнадцати приходились на две операции, и обе решались не деньгами, а показом.

Андрей пошёл к Кузьмину.

— Пётр Савельевич, вы корпус делаете за двадцать две минуты и без брака.

— Делаю.

— А Витька за тридцать восемь и с браком.

— Он на нём не стоял никогда.

— Сколько времени надо, чтобы вы его научили?

Кузьмин подумал.

— Смену, — сказал он. — Если он будет смотреть, а не гнать.

— А всех пятерых?

— Неделю.

Андрей вернулся в ОТиЗ и написал самую короткую служебную записку в своей жизни.

Прошу на период с 8 по 15 апреля освободить токаря 6 разряда Кузьмина П. С. от выполнения нормы выработки с сохранением среднего заработка для обучения бригады операции по детали 62—14.

Раиса Фёдоровна прочитала и посмотрела на него.

— Плетнёв, — сказала она. — Ты понимаешь, что просишь платить человеку за то, что он неделю не будет работать?

— Он будет работать, — сказал Андрей. — Просто не руками.

Глава одиннадцатая. Двести восемьдесят

Неделю Кузьмин учил.

Андрей заходил в цех дважды в день и каждый раз видел одну и ту же картину: бригадир стоит у станка, за которым работает кто-то из пятерых, и не трогает ни резец, ни рукоятки. Только говорит.

Один раз Андрей встал так, чтобы слышать.

— Не дави, — говорил Кузьмин. — Ты её продавливаешь, а её вести надо. Слушай, как поёт.

— Как это «поёт»?

— А вот так. — Бригадир помолчал. — Витя, ты на семьдесят первой сколько лет стоишь?

— Четыре.

— И ты её на слух ведёшь, я видел. Ты на неё даже не смотришь.

— Так она простая.

— И эта простая, — сказал Кузьмин. — Просто ты её боишься.

К пятнадцатому брак упал до шести процентов.

К концу апреля — до трёх.

Андрей свёл первый месяц двадцать девятого числа и три раза пересчитал, потому что цифры были некрасивые и красивые одновременно.