Генерал. Невыносимый пациент

В палате уже убрали лишнее кресло. Сумка исчезла в шкафу, костыли стояли возле кровати. На столе лежали очки и тот же ежедневник, только теперь поверх него был мой лист с предварительным планом.

Сам Артем Павлович сидел на кровати, опираясь на поднятое изголовье. Когда я вошла, он коротко сказал в телефон:

— Сейчас не могу. Позже.

И отключился.

Я уточнила, как он чувствовал себя после осмотра Рудина, появились ли новые жалобы, удалось ли отдохнуть. На этот раз ответы были заметно подробнее. Может быть, он устал сопротивляться каждому вопросу. А может быть, я перестала казаться человеком, который пришел занять его время.

— Обедали? — спросила я под конец.

— Да. С вашей Ниной Петровной опасно спорить.

— Что случилось?

— Ничего. Попросил принести попозже. Она уточнила время, принесла. Пришлось поесть.

Последние слова он произнес почти серьезно. Я улыбнулась и спрятала ручку в карман.

— Завтра в девять тридцать мы с Кириллом продолжим. Расписание основных встреч вам принесут. Если по состоянию потребуется что-то менять, предупредим.

Корсаков потянулся к ежедневнику.

— Вот об этом я и хотел поговорить. У меня в девять тридцать видеосовещание. На полчаса, максимум сорок минут. Давайте в десять пятнадцать.

— В десять пятнадцать я занята.

— На сколько?

— Артем Павлович, сейчас посмотрим реальные варианты. Я помню, вы говорили про утро, но с Кириллом вместе раньше мы не можем.

Я открыла рабочее расписание на планшете. Во второй половине дня у нас совпадал еще один свободный промежуток, который утром был занят консультацией. Пациент перенес приезд.

— Есть половина третьего. Либо оставляем половину десятого. Вам как удобнее?

Он несколько секунд рассматривал свой ежедневник.

— В два разговор с коллегами. Там сдвигать сложно.

— А утренний?

— Я как раз и хотел его закончить к вашему приходу.

Мне тоже хотелось закончить собственный день к шести. На экране телефона уже лежало уведомление о пробке на выезде, впереди были дорога и магазин. Я поймала себя на том, что начинаю раздражаться на пациента за вещи, к которым он отношения не имел, и убрала телефон под планшет.

— В десять пятнадцать меня ждет другой человек. И у Кирилла свои занятия. Передвинуть только наш с вами разговор не получится.

— Я понял. Не надо мне каждый раз объяснять, что у вас есть другие пациенты.

— Хорошо. Тогда выберите из двух вариантов. Если сейчас не можете решить, сообщите до восьми тридцати завтра. Через пост.

Он посмотрел на меня, потом на часы над дверью.

— Вы уходите?

— Да, у меня заканчивается рабочий день.

— Понятно.

Корсаков закрыл ежедневник, не сделав в нем ни одной пометки.

— Завтра скажу.

— Договорились.

Я направилась к двери и уже взялась за ручку, когда он добавил:

— Я не собираюсь проводить здесь весь день в телефоне.

Я обернулась.

Он смотрел на черный экран, лежавший рядом с бедром.

— Просто есть несколько вещей, которые пока не получается полностью передать. Люди спрашивают. Я отвечаю.

— Вы и сможете отвечать. Нам только нужно оставить время, когда вас никто не отвлекает.

— Вам легко сказать.

— Сказать действительно легко.

Он поднял глаза. Я почувствовала, что сейчас он ждал от меня продолжения: наставления, еще одного объяснения, почему ему следует быть разумнее. Но я не знала, как перестать отвечать людям, которые привыкли, что ты всегда на связи. Мне самой нужно было этому учиться.

— До завтра, Артем Павлович.

— До завтра.

На посту я предупредила Нину Петровну о двух возможных вариантах и попросила утром сообщить мне его решение. Затем дописала карту, переоделась и наконец вышла из центра.

В машине пахло влажным пальто. Я уронила сумку на пассажирское сиденье, села и несколько секунд смотрела на лобовое стекло, покрытое мелкими каплями. На стоянке зажглись фонари. До дома навигатор обещал час двадцать.

Рука сама потянулась открыть на телефоне таблицу для Назаровой. Я остановилась, пристегнула ремень и сначала нашла по дороге магазин.

Хотя бы ужин сегодня стоило устроить нормально.

* * *

Во вторник утром я вошла в отделение с пакетом выстиранной рабочей формы и книгой для Асиной дочки. Про книгу вспомнила уже в лифте: обещала принести ее еще на прошлой неделе.

В половине девятого на пост позвонил Корсаков. Нина Петровна передала, что он оставляет утреннее время. Я внесла это в расписание, подтвердила Кириллу и пошла на первый осмотр.

Когда в девять двадцать восемь я постучала в палату генерала, из-за двери сразу ответили:

— Входите.

Он сидел у стола, одетый для занятия. Дорожная сумка больше не занимала чужого места, а мой вчерашний лист лежал рядом с ежедневником.

Артем Павлович поднял ладонь, показывая, что ему нужна секунда, и договорил в телефон:

— Нет, Глеб, без меня. Вопросы пришлите, после обеда посмотрю. Доклад у тебя есть.

Он выслушал ответ, мельком взглянул на часы.

— Не подключусь. У меня сейчас занятие.

Положив телефон, он некоторое время смотрел на него. Я не торопилась подходить, дала ему закончить. Наконец Корсаков выключил звук и убрал телефон в ящик стола.

— Все, — сказал он. — Я готов.

В дверь заглянул Кирилл. Поздоровался, вошел и поставил планшет на свободный край стола.

Я села рядом и открыла карту.

— Как прошла ночь?

Корсаков выдохнул, но спорить с вопросом не стал.

— В три проснулся. Потом долго лежал. Давайте я расскажу по порядку.

Глава 2. Сроки не обсуждаются

В среду Корсаков встретил меня словами:

— Только не отменяйте все сразу.

Я остановилась на пороге. На тумбочке остывал завтрак, телефон лежал экраном вниз, а сам Артем Павлович сидел на краю кровати в одной футболке и шортах. Правую ногу он устроил на подставке. Нина Петровна, стоявшая у шкафа, посмотрела на меня и едва заметно покачала головой.

— Доброе утро, — сказала я. — Что случилось?

— Немного болит.

— Сильнее, чем вчера?

— Да.

— Когда началось?

Он помедлил.

— Ночью.

Я положила папку на стол, вымыла руки и приступила к осмотру. Несколько минут мы разговаривали только о том, что он чувствовал. Нина Петровна уточнила сведения о ночных обращениях. Оказалось, первый раз он вызвал сестру после четырех, хотя, по его собственным словам, не спал уже с двух.

— Почему не позвали раньше?

— Думал, пройдет.

— А потом?

— Потом понял, что не проходит.

Он произнес это резко. Нина Петровна посмотрела на часы.

— Я приглашу Дениса Игоревича.

— Не нужно собирать консилиум, — сказал Корсаков. — Я ногу не ломал второй раз.

— Мы это проверим, — ответила я. — И решим, как провести сегодняшний день.

Нина Петровна вышла. Артем Павлович подождал, пока закроется дверь, и перевел взгляд на меня.

— Она сердится.

— На что?

— На меня. С утра спросила, зачем я вообще сюда приехал.

— А вы что ответили?

— Неудачно.

Я не стала вытягивать из него точную формулировку. Сначала требовалось понять, что произошло с ногой.

Вчера во время занятий он сотрудничал, задавал вопросы, не торопил Кирилла. Вечером показатели были привычными для его состояния, и жалоб на усиление боли не было. Сейчас картина изменилась. Нельзя было просто назвать пациента упрямым, прочесть нотацию и разойтись.

— После занятий куда-нибудь выходили?

— По коридору.

— С кем?

— Один. До окна и обратно. Как показывали.

— Один раз?

Он посмотрел на мой бейдж, словно забыл имя и хотел убедиться, что разговаривает с нужным врачом.

— Несколько.

— Сколько именно?

— Не считал.

— А по времени?

— Полина Викторовна, я не бегал. Медленно прошелся. Потом отдохнул. Потом еще раз.

Я присела, чтобы нам не приходилось разговаривать сверху вниз.

— Кроме этого что-нибудь делали?

Он потер ладонью затылок.

— Повторил часть занятий. В палате.

— То, что вам разрешили самостоятельно, или остальное тоже?

— Я понял. Сам виноват. Можем перейти к тому, что теперь делать?

— Для этого мне нужно знать, что было вчера. Я не спрашиваю, чтобы записать вам выговор.

Артем Павлович отвел глаза. Потом все-таки рассказал. Во время звонка ему пришлось долго ждать подключения коллег, и он решил использовать паузу. После ужина повторил еще кое-что: днем, как ему казалось, получалось хуже. Когда начало тянуть ногу, сел. Потом снова встал проверить, прошло ли.

Слушая его, я мысленно восстанавливала вечер. Каждое отдельное действие могло казаться незначительным. Вместе они сложились в нагрузку, о которой команда ничего не знала.

— Кирилл объяснял, что можно повторять без него?

— Объяснял.

— И вы поняли?

— Понял.

Он поднял голову.

— Вчера было лучше. Я впервые почувствовал, что могу чуть больше. Мне хотелось закрепить.

В этой фразе раздражения уже не было. Он говорил с той усталой честностью, которая обычно появлялась после бессонной ночи, когда сил защищаться оставалось меньше.

— Я понимаю, — сказала я. — Но нам нужно учитывать все, что вы делаете за день. Даже то, что кажется мелочью. Сейчас дождемся Рудина и разберемся.

В дверь постучали. Денис Игоревич пришел без спешки, поздоровался, спросил несколько вещей, которые уже спрашивала я. Корсаков на этот раз не сообщил, что все есть в карте. Отвечал, показывал, где болело, слушал пояснения.

Мы договорились о необходимой проверке и изменили утренний план. Когда Рудин вышел, Артем Павлович взял телефон.

— Мне нужно предупредить человека.

— Конечно.

Он набрал номер, выслушал длинные гудки.

— Глеб, сегодня не получится. Нет, сюда приезжать не надо. Перенесем.

На другом конце ответили что-то, от чего он сжал губы.

— Я слышу, что документы у тебя. Пусть пока побудут. Потом заберу.

Закончив разговор, он положил телефон рядом с завтраком.

— Вот и освободился день, — сказал он.

Я не ответила. Любая попытка пошутить сейчас прозвучала бы жестоко.

* * *

К обеду у нас появилась возможность говорить спокойнее. Осмотр и проведенная проверка не дали оснований считать, что произошло новое повреждение, требующее экстренного вмешательства. При этом усиление боли было настоящим, и делать вид, будто ничего не случилось, мы не собирались.

Рудин объяснил Артему Павловичу дальнейший порядок. Тот задавал вопросы по существу, хотя на словах о временном изменении нагрузки снова нахмурился.

— На сколько дней?

— Будем смотреть по состоянию, — ответил Денис Игоревич. — Сегодня уже понятно, что форсировать не будем. Завтра оценим еще раз.

— То есть я вернулся к началу.

— Нет. Но сегодня вы чувствуете себя хуже, и это нужно учитывать.

Корсаков откинулся на подушку. Мне показалось, он хотел возразить, но вместо этого спросил:

— Самостоятельные занятия пока все убрать?

Мы уточнили, что оставалось в его плане и что менялось. Рудин попросил повторить договоренности своими словами. Артем Павлович посмотрел на него с недовольством, однако повторил.

После ухода травматолога я задержалась, чтобы закончить записи. В палате стало тихо. За окном мужчина в рабочей куртке пытался закрыть крышку мусорного контейнера: мешок мешал, крышка подскакивала. Корсаков следил за ним, не поворачивая головы.

— Скажите честно, — начал он. — Вы часто видите таких дураков?

Я положила ручку.

— Людей, которые хотят быстрее восстановиться, — часто.

— А которые делают хуже сами себе?

— Тоже.

Он коротко усмехнулся.

— Утешили.

— Вы просили честно.

Несколько секунд он молчал. Потом посмотрел на меня, и я увидела, насколько он устал. Под глазами залегли тени. Щетина, которой я раньше почти не замечала, отчетливо проступила на подбородке.

— Мне всю жизнь говорили: мало работаешь — мало получается. Я и другим это говорил.

— Иногда так и есть.

— А здесь, получается, надо вовремя остановиться.

— Здесь нужно делать то, что подходит вам сейчас. И останавливаться тоже.

Я собрала бумаги. У двери он окликнул меня:

— Нину Петровну можно попросить зайти? Когда будет свободна.

— Передам.

Я не спросила зачем. Через полчаса увидела их возле поста: Корсакова везли на запланированную процедуру, Нина Петровна стояла рядом с коляской. Он что-то говорил, она слушала, слегка наклонив голову. Потом кивнула и поправила край пледа, который сползал к колесу.

Позже, когда мы остались вдвоем в ординаторской, она сказала:

— Извинился.

— За утро?

— За утро. Я ему тоже сказала, что зря спросила, зачем он приехал. Рассердилась.

Она поставила передо мной вчерашние расчеты. Красным были выделены четыре клетки.

— А теперь давай про нас. Тут у тебя одновременно три места работы для одного человека.

Мы сели рядом. Нина Петровна не стала объяснять мне, что я плохо считала. Просто назвала фамилии, смены, отпуска, больничные. За каждой пустой клеткой нашелся живой человек, который к вечеру уставал, ехал за ребенком или работал в другом месте.

— Я думала, можно будет договориться о двух дополнительных вечерах, — сказала я.

— Можно. Если за них заплатят и дадут нормальный график. Только не пиши «по согласованию», когда сама еще ни с кем не говорила.

Я зачеркнула эту формулировку.

Нина Петровна подвинула мне чистый лист.

— Вот теперь считай. Сначала людей, потом часы.

К концу разговора мой красивый план стал дороже. Зато впервые было понятно, кто в нем будет работать, а кто просто существовал в моем воображении.

* * *

В четверг я собиралась уйти вовремя. Мы с Асей договорились встретиться после работы в маленьком кафе возле ее дома. Она обещала принести фотографии ремонта, я — хотя бы два часа не открывать рабочую почту.

В половине пятого мне позвонила коллега. У нее заболел ребенок, а на вечер оставалась консультация семьи перед выпиской. Не сложная, как она сказала. Просто поговорить, ответить на вопросы, посмотреть, как они все поняли.

— Ты сможешь? Я бы никого не просила, но там температура и муж за городом.

Я посмотрела на часы. До кафе можно было доехать позже. Ася поймет.

— Смогу. Передай мне карту и что вы уже обсудили.

Разговор с семьей занял почти час. Оказалось, дома была лестница, о которой пациент раньше говорил «пара ступенек», а теперь дочь показала фотографию. Пара превратилась в узкий подъем с поворотом. Потом выяснилось, что кресло, которое обещали привезти, задерживалось. Мы меняли план, созванивались, записывали, кто и что сделает до утра.

Телефон в кармане завибрировал трижды. Я не могла ответить посреди чужой тревоги.

Когда все закончилось, часы показывали без двадцати семь. От Аси было два сообщения и пропущенный звонок.

«Ты едешь?»

«Я заказала. Если задерживаешься, скажи».

Я набрала ее, стоя в пустом коридоре.

— Ась, прости. У меня тут пришлось подменить…

— Я поняла. Ты могла написать?

— Могла. Потом пошло одно за другим.

— Полин, я уже сорок минут сижу. Мне к восьми домой надо.

Я закрыла глаза.

— Давай я сейчас выйду. Минут сорок…

— Не надо. Пока ты доедешь, я уйду. Давай в другой день.

Она не кричала и не обвиняла меня в том, что работа для меня важнее дружбы. От этого было хуже.

— Я должна была сразу предупредить, — сказала я.

— Да. Должна была.

Мы попрощались. Я еще несколько секунд держала телефон у уха, хотя связь уже закончилась.

По коридору прошла уборщица с ведром. Я посторонилась, пропуская ее к двери, и вдруг вспомнила Корсакова, который вчера говорил, что хотел закрепить успех. У него нашлось свое убедительное объяснение лишней нагрузке. У меня — чужой больной ребенок и семья, которую нельзя было оставить с непонятной выпиской.

Все причины были настоящими. Ася все равно просидела одна.

Я отправила ей короткое сообщение без дальнейших оправданий: «Ты права. Я тебя подвела. В следующий раз сначала скажу, что изменилось, а не поставлю перед фактом».

Потом дописала последние записи и пошла переодеваться.

У выхода из отделения меня остановил Корсаков. Он сидел в кресле в маленькой общей гостиной, куда его сопровождали после ужина. Рядом лежала книга. Телефона не было видно.

— Полина Викторовна, можно один вопрос?

Я посмотрела на него и кивнула.

— Если это про завтрашнее расписание, оно уже готово.

— Нет. Про седьмое апреля.

Я опустилась на свободный стул.

— Слушаю.

Он провел пальцем по корешку книги.

— Вы сказали, можно обсудить отдельные задачи. Что именно вы имели в виду?

Я попросила рассказать, что от него требовалось в тот день. На этот раз Артем Павлович не ограничился словом «мероприятие». Он объяснил, сколько предстояло ехать, где находился зал, сколько времени нужно было присутствовать и какую часть можно было поручить другому человеку.

По мере рассказа его выражение менялось. Он сам слышал, сколько в красивой дате было дороги, ожидания, лестниц и длительного сидения.

— Лично мне нужно выступить минут пятнадцать, — признал он в конце.

— Это можно сделать дистанционно?

— Можно. Но я хотел быть там.

— Я понимаю. Пока давайте рассматривать дистанционный вариант. И обсудим с командой, как его встроить в ваш день. По состоянию, а не только по календарю.

Он кивнул, не споря. Потом спросил:

— Вы всегда так разговариваете?

— Как?

— Будто я сам должен прийти к выводу, который вам с самого начала известен.

Я невольно улыбнулась.

— Иногда вывод оказывается другим. Поэтому я и спрашиваю.

Он посмотрел на меня внимательнее.

— А сегодня какой был?

Я на секунду задумалась, стоит ли отвечать. Потом сказала:

— Что я могла предупредить подругу о задержке до того, как она сорок минут меня прождала.

— Работа?

— Работа.

— Уважительная причина.

— Да. Только предупредить она мне не мешала.

Корсаков опустил глаза на книгу. Мне показалось, он хотел что-то сказать, но передумал.

— Не буду вас задерживать, — произнес он.

Я встала.

— Спасибо. До завтра.

— До завтра, Полина Викторовна.

У двери я обернулась. Он уже раскрыл книгу, придерживая страницу большим пальцем. В этой привычной, немного рассеянной позе я впервые увидела его вне разговора о ноге и сроках. Обычного мужчину, которому тоже не удался день.

И почему-то запомнила именно это.

* * *

В пятницу утром мне удалось не опоздать к Назаровой. Я принесла новый расчет и заранее решила, что на этот раз не буду предлагать себя в качестве бесплатного решения каждой проблемы.

Решение продержалось семь минут.

— На первые две недели я могу взять организационные звонки, — сказала я, когда мы дошли до строки с администратором.

Елена Борисовна подняла глаза.

— А потом?

— Потом посмотрим по нагрузке.

Она молча постучала ручкой по листу.

Я выдохнула.

— Хорошо. Эту строку не убираем.

— Не убираем, — согласилась она. — Стало лучше. Теперь у нас есть предмет для разговора с финансовым директором. Но мне нужно понимать, сколько людей реально готовы приходить в это время, а не просто говорят, что вечером удобнее.

Мы обсудили, какую информацию можно собрать без обещаний пациентам, которых центр пока не мог выполнить. Я вышла с очередным заданием и неожиданным облегчением. Мне не сказали ни «да», ни «нет», зато впервые речь шла о работе программы, а не о моей готовности однажды лечь под ней костьми.

В коридоре я набрала Асю. Она ответила не сразу.

— Я на минуту, — предупредила я. — Сегодня до пяти свободна. Если ты хочешь, я могу заехать и привезти тебе ужин. Без кафе и ожидания.

— Сегодня мы к родителям, — сказала она.

— Поняла. Тогда не буду мешать.

— Полин.

— Да?

— Я не перестала с тобой дружить. Просто вчера рассердилась.

От этих слов защипало глаза, совершенно некстати для рабочего коридора.

— Я знаю.

— Давай девятого апреля попробуем еще раз, в среду. Раньше я совсем не могу. Только если опять что-нибудь изменится, напиши сразу.

— Напишу.

После разговора я постояла возле окна, дожидаясь, пока лицо примет привычное выражение. Иногда принять простое прощение оказывалось труднее, чем выслушать длинную претензию. С претензией можно было спорить. Здесь оставалось только в следующий раз поступить иначе.

В отделении меня догнал Кирилл.

— Корсаков спросил, будем ли сегодня увеличивать.

— И что ты ответил?

— Что посмотрим, как пройдет занятие. Он сказал: «Я так и думал».

— Недоволен?

Кирилл пожал плечами.

— Скорее на себя.

На занятии Артем Павлович слушал внимательнее. Он все еще пытался угадать, какой ответ позволит двигаться быстрее, но, когда Кирилл попросил не приукрашивать ощущения, сам остановился на полуслове.

— Тянет сильнее, чем вначале, — сказал он. — Хотел сказать, что нормально.

— Спасибо, — ответил Кирилл. — Это нам полезнее.

Я сделала пометку. Генерал заметил движение ручки.

— Пятерку поставили?

— Записала то, что вы сказали.

— Жаль. За пятерку я бы старался.

— Вы и без нее стараетесь, — ответила я. — Иногда слишком.

Он не обиделся. Впервые за день улыбнулся открыто, и я невольно задержала взгляд. Улыбка меняла его сильнее, чем я ожидала: лицо становилось живее, появлялось что-то мальчишеское, совершенно не связанное с возрастом. Потом он снова сосредоточился на движении, и я опустила глаза в карту.

После занятия мы обсудили ближайшие дни. Рудин уточнил ограничения, Кирилл — задачи. Артем Павлович попросил записать, что именно он может делать самостоятельно, хотя лист с этим уже лежал у него в палате.

— Я хочу, чтобы мы одинаково это понимали, — объяснил он.

— Хорошо, — сказала я. — Пройдем еще раз.

Мы прошли. На этот раз он задавал вопросы, которые раньше, видимо, считал слишком мелкими. Можно ли выйти в гостиную после ужина, если днем устал? Кому сообщить, если ночью хуже? Что делать, если кажется, что разрешенного мало?

На последний вопрос Кирилл ответил:

— Сказать мне. Не добавлять самому.

— Вы, конечно, скажете, что пока не надо.

— Может быть. А может быть, предложу другое. Но сначала мне нужно услышать вопрос.

Корсаков подумал и кивнул.

Я вышла из палаты последней. Он окликнул меня уже у двери:

— Полина Викторовна, в воскресенье вы будете?

— На коротком обходе. Дальше дежурный врач.

— Тогда в воскресенье покажу, как выполнял. Чтобы в понедельник опять не начинать с неприятностей.

Это прозвучало деловито. Я тоже ответила деловито, но всю дорогу до ординаторской помнила его улыбку и сердилась на себя за то, что вообще придавала ей значение.

* * *

В субботу я поехала выбирать диван. Старый еще держался, только одна пружина время от времени напоминала о себе под правым бедром. Мне хотелось купить в квартиру что-нибудь, кроме продуктов и бытовой химии. Увидеть вещь, которую я выбрала сама и которой буду пользоваться долго.