Пчеловод. Хранитель границы

Пчеловод

Хранитель границы

Дмитрий Голяков

© Дмитрий Голяков, 2026

ISBN 978-5-0071-4457-5

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Пролог. Последняя битва

Осень 1958 года. Погорелка.

Ночь полыхала огнём, которого не видели живые.

Чёрное пламя вздымалось до самых звёзд, пожирая небо, и в этом аду стояла она — молодая женщина с золотыми волосами, рассыпанными по плечам. В руке её был посох, увитый пчелиными сотами, светящимися изнутри. Свет этот был живой — он пульсировал, дышал, отражал удары тьмы, что накатывала со всех сторон бесконечной, непроглядной волной.

— Уходи, Николай! — крикнула она, не оборачиваясь. — Забери дочь! Я задержу их!

Николай, двадцатипятилетний парень, сжимал в руках банку с мёдом и трёхмесячный свёрток. Дочка Люда спала, не чувствуя, как содрогается земля, как воет тьма за околицей, как трещит по швам сама граница миров.

— Я не оставлю тебя! — рванулся он вперёд, но невидимая стена отбросила его назад, припечатала к земле.

— Глупый! — жена обернулась на мгновение, и в её глазах он увидел бездонную усталость, бесконечную любовь и прощание. — Ты нужен ей. Живи. И помни: род не кончается. Я буду с вами.

Она шагнула в чёрное пламя, и свет её посоха взорвался ослепительной вспышкой. Тьма закричала — пронзительно, предсмертно, на тысячи голосов — и начала таять, сворачиваться, как подпалённая кожа, рассыпаться пеплом по выжженной земле.

Когда Николай пришёл в себя, вокруг была тишина. Осенний лес шумел листвой — обычной, живой, мирной. Луна освещала поляну, где ещё час назад бушевал ад. От жены осталась только россыпь золотистых искр, медленно оседающих на траву, да маленький медальон.

Николай подполз, поднял медальон дрожащими руками, прижал к груди. Металл был тёплым, живым, будто хранил частицу её тепла.

Люда заплакала в свёртке — тоненько, жалобно, будто понимала, что матери больше нет.

— Тише, дочка, — прошептал Николай, глотая слёзы. — Тише. Мы теперь вдвоём. Я не дам вас в обиду. Никогда.

Он поднялся, прижимая ребёнка к себе, и побрёл к дому. Пасека гудела тревожно, пчёлы метались над ульями, но граница затихла. Впервые за много лет.

Тьма отступила. Но цена была высока — неподъёмно высока для одного человека.

Глава 1. Хранитель

Зима 1958—1959. Погорелка.

Мороз под сорок, снегу по пояс, и ветер — такой, что, казалось, выстужает душу до самого донышка. Николай топил печь не переставая, но в избе всё равно было холодно. Люда спала в зыбке, укутанная в овчинный тулупчик, и иногда вздрагивала во сне.

Николай сидел у стола, перебирая дедовы тетради. Старый дед оставил ему не только пасеку, но и знания. Толстые клеёнчатые тетради, исписанные корявым, но твёрдым почерком. «Пчеловодство. Записи за 40 лет», «Лечебные свойства мёда и прополиса», «Наблюдения за поведением пчёл в разные фазы луны». А отдельно — самая страшная, самая важная: «Граница. Защита. Битвы».

Николай раскрыл её на закладке, где дед описывал тьму.

«Тьма не имеет формы. Она может быть туманом, тенью, ветром. Она проникает в щели, в мысли, в сны. Боится только света — настоящего, живого. Свет дают пчёлы, мёд, воск. И люди, в которых течёт наша кровь. Если Хранитель погибает, граница истончается. Но если у него есть потомок, сила передаётся. Не теряй надежду».

Николай захлопнул тетрадь. Надежда… Какая уж тут надежда, когда жена лежит на погосте, и даже могилы толком нет — только пепел да медальон, который он носит на шее, грея своим теплом.

В дверь постучали.

Николай вздрогнул. Кто мог прийти в такую ночь? Он подошёл к двери, прислушался. Стук повторился — настойчивый, уверенный, но не злой.

— Кто там?

— Открывай, Коля, свои.

Голос был женский, молодой, твёрдый. Николай отодвинул засов и увидел на пороге Нюру. Соседку, знахарку, о которой в округе ходили слухи — кто с уважением, кто с опаской. Ей было лет под сорок, но держалась она крепко: широкие плечи, уверенный взгляд, в руках — узелок, за плечами — охотничий карабин.

— Нюра? — удивился Николай. — Ты как? Дорога вон какая, ночь, мороз…

— На лыжах, — коротко ответила она и шагнула через порог. — Закрывай, холод напустишь.

Она прошла в избу, скинула тулуп, уставилась на зыбку.

— Дочка-то?

— Люда, — кивнул Николай. — Три месяца всего.

— Хорошая. В мать пойдёт. — Нюра присела на лавку, выдохнула, отогревая руки. — Я зачем пришла, Коля. Ты теперь один. Границу держать надо. А у тебя дитя на руках.

— Я знаю, — глухо ответил Николай. — Дедовы записи читаю. Учусь.

— Мало читать. Делать надо. Завтра с рассветом пойдём к границе. Я покажу, что да как. Ты теперь Хранитель. И не смей нюни распускать. Жена твоя погибла не для того, чтобы ты скис.

Николай поднял голову. В глазах Нюры была такая сила, что спорить не хотелось.

— Хорошо, — сказал он. — Завтра пойдём.

Люда во сне зачмокала, потянулась ручками. Николай подошёл, поправил одеяльце, коснулся пальцем крошечной щёчки.

— А с ней что делать? — спросил он.

— С собой возьмём, — отрезала Нюра. — Не в первый раз. Жену твою тоже с пелёнок по границам таскали. Привыкнет. Иначе нельзя — если оставить, тьма может через сны подобраться. Она сейчас слабая, раны зализывает, но чует нашу кровь.

Николай хотел возразить, но понял: Нюра права. Оставлять дочку одну нельзя. Значит, будет носить с собой. Как медведица медвежонка.

Утром, едва рассвело, они вышли.

Николай нёс Люду в заплечном мешке, приспособленном как люлька. Внутри — овчина, сверху — полог, чтобы ветер не задувал. Девочка спала, даже не просыпаясь от покачивания.

Мороз кусал щёки, но Нюра шагала впереди на лыжах легко и быстро. Николай едва поспевал за ней, проваливаясь в сугробы.

Лес встретил их настороженной тишиной. Только снег скрипел под лыжами да где-то далеко стучал дятел — отмерял время.

— Стой, — вдруг сказала Нюра, вскидывая руку. — Чуешь?

Николай прислушался. Ничего. Только ветер в кронах.

— Тьма близко, — тихо сказала она. — Она всегда рядом после таких битв. Раны зализывает, силу копит. Но и мы не лыком шиты.

Она достала из-за пазухи горшочек, откупорила. Пахнуло мёдом — но не обычным, а каким-то древним, густым, с оттенком трав и звёзд.

— Мажь на виски и запястья, — велела Нюра. — И девочке капельку на лобик. И на родничок, пока не зарос.

Николай сделал, как велено. Люда во сне улыбнулась и чмокнула губками.

— Она чует, — кивнула Нюра. — Сильная будет. Сильнее нас. Если захочет.

— Что значит «если захочет»?

— А то и значит. Дар — он не кандалы. Можно и отказаться. Только потом всю жизнь жалеть. Или не жалеть — кто знает. Её выбор. Не нам решать.

Николай промолчал. Слишком страшно было думать, что дочь может отказаться. Но и заставлять он не мог — жена бы не простила.

Они пошли дальше. Через час вышли на поляну.

Здесь воздух дрожал, хотя мороз стоял лютый. Снег на поляне не лежал — земля была чёрной, дымящейся, и по краям росла странная трава — сизая, светящаяся в сумерках.

— Граница, — сказала Нюра. — Тонкое место. Здесь твоя жена билась. Здесь она и ушла.

Николай опустился на колени. Люда заворочалась в мешке, но не проснулась.

— Я чувствую её, — прошептал он. — Она здесь.

— Здесь, — подтвердила Нюра. — И всегда будет. Граница — она как река. Те, кто ушли, остаются в ней. Помогают нам. Слушай.

Николай закрыл глаза. И вдруг услышал — не ушами, а сердцем, самой глубиной — тихий, знакомый голос:

«Коля… береги дочку. Я с тобой. Всегда с тобой».

Слёзы брызнули из глаз, но он сдержал рыдания. Нельзя. Он теперь Хранитель. За них двоих.

— Вставай, — строго сказала Нюра. — Работа есть.

Они обошли поляну по кругу. Нюра показывала, где ставить обереги, как закапывать горшочки с мёдом, какие слова читать. Николай слушал и запоминал — каждой клеткой, каждым нервом, потому что знал: это не просто слова, это жизнь.

К вечеру вернулись в избу. Нюра осталась ночевать. Напоила Николая чаем с мятой, накормила Люду и велела спать.

— Завтра ещё много дел, — сказала она. — И послезавтра. И всю жизнь. Готовься.

Николай лёг на лавку, прислушиваясь к дыханию дочки. Впервые за эти дни он почувствовал — не одиночество, а опору. Нюра была рядом. И мать его жены была рядом. И дед. И она.

Все они — с ним.

Весна пришла поздно. Только к середине апреля сошёл снег, и пасека ожила — пчёлы вылетели на первые облёты, загудели, закружили над проталинами. Николай работал с утра до ночи, но теперь у него была цель — не просто выжить, а держать границу. Он обходил её каждую неделю, проверял обереги, ставил новые. Люду носил с собой — в мешке за плечами, как учила Нюра.

К концу весны девочка начала сидеть. Раньше срока, говорила Нюра, но Николай только улыбался. Люда могла подолгу рассматривать свои пальцы, тянуться к солнечным зайчикам, а когда слышала гул пчёл — замирала и прислушивалась, будто понимала их язык.

Нюра приходила раз в неделю — приносила травы, молоко, помогала по дому. Иногда оставалась ночевать, сидели с Николаем за столом, пили чай, говорили о разном.

— Ты бы женился, Коля, — сказала она однажды. — Молодой ещё, не век одному маяться.

Николай покачал головой.

— Некогда мне, Нюра. Пасека, граница, Людка. Да и кто пойдёт за меня? С дитём, с хозяйством… Да и не хочу я. Её забыть не могу.

— Не забывать — это правильно, — кивнула Нюра. — Забывать нельзя. Но жить дальше надо. Людке мать нужна.

— Ты же есть, — улыбнулся Николай. — Ты ей вроде бабки.

— Я — другое. Я скоро состарюсь, а ты молодой. Ладно, неволить не буду. Но ты подумай.

Николай и правда думал. Иногда, вечерами, когда Люда засыпала, накатывала тоска. Она снилась — живая, тёплая, смеющаяся. Просыпался — а рядом пустота. И только Людка в зыбке напоминала, что жизнь продолжается.

Он подходил к дочке, поправлял одеяльце, гладил по головке. И чувствовал — не один. Она здесь, рядом. В сердце.

Люда поползла. Сначала неуклюже, по-пластунски, потом быстрее, увереннее. Освоила пространство избы за неделю, и Николай только успевал убирать с нижних полок всё, что можно скинуть и разбить.

А вскоре она начала говорить. Сначала отдельные слова — «мама», «папа», «баба», «дать». Потом — короткие фразы. Нюра, услышав это, покачала головой:

— Рано. Обычные дети так в два года говорят. А ей года нет.

— Это плохо? — насторожился Николай.

— Это не плохо и не хорошо. Это просто так. Дар её толкает вперёд. Она видит больше — значит, и сказать хочет больше. Ты не удивляйся. Привыкай.

На пасеку он брал её с собой с первых дней. Люда сидела в тенечке, под яблоней, на старом одеяле, и наблюдала, как отец возится с ульями. Пчёлы кружили над ней, садились на плечи, на руки, ползали по голым пяткам. Люда смеялась, дёргала ножками, но ни разу не заплакала от укуса — пчёлы не жарили её.

— Своя, — довольно говорил Николай. — Кровь чувствуют.

Нюра, приходя, подолгу сидела рядом с Людой, что-то шептала ей, водила рукой над головой. Девочка замирала, смотрела на неё серьёзными глазами, будто понимала.

— Дар большой, — сказала Нюра однажды. — Я такого не видела. Ты, Коля, береги её. Не отдавай никому. И не пугай.

— Чем пугать?

— Всем. Снами, видениями, голосами. Она будет видеть то, чего другие не видят. Слышать мёртвых. Если испугается — закроется. И тогда дар уйдёт глубоко, может, навсегда.

Николай нахмурился.

— А как же… как её учить тогда?

— Любить. Просто любить. И принимать. А остальному я научу. И дедовы записи помогут. Главное — чтобы она не боялась.

— А она… — Николай замялся. — Она ведь ещё и говорить рано начала. Ей года нет, а она уже «мама», «папа», «баба». Нюра, это нормально?

— Для обычного ребёнка — нет, — ответила Нюра. — А для такого, как она, — да. Дар он не только в глазах. Он весь её насквозь пронизывает. И ум, и речь, и память. Она будет быстрее расти, быстрее понимать, быстрее говорить. Ты не пугайся. Просто знай: она не такая, как все. И никогда такой не будет.

Николай посмотрел на дочку. Люда сидела на полу, с котятами, и что-то им шептала.

— И что мне делать? — спросил он.

— Ничего. Просто любить. И не мешать.

В ту ночь Люда впервые заплакала во сне. Не просыпаясь, навзрыд, так, что Николай подскочил, схватил её на руки, прижал к себе.

— Тихо, тихо, дочка. Я здесь. Папа рядом.

Люда открыла глаза — мокрые, испуганные — и посмотрела куда-то поверх его плеча.

— Мама, — сказала она. — Мама плачет.

Николай обернулся. В углу комнаты, у печки, дрожал воздух — будто кто-то невидимый стоял и смотрел на них.

— Ты? — прошептал он.

Воздух дрогнул, потеплел, и запахло мёдом. Люда перестала плакать, уткнулась отцу в плечо и засопела.

— Она ушла, — сказала девочка. — Сказала, что любит нас.

Николай сел на лавку, прижимая дочку, и долго сидел так, глядя в пустой угол. Сердце колотилось, но на душе было светло и спокойно. Она приходила. Она с ними.

С той ночи Люда часто говорила о матери. Рассказывала, что та приходит во сне, что показывает ей что-то — цветы, лес, пчёл. Иногда говорила о «прозрачных людях», которые сидят на крыльце и смотрят на пасеку.

— Это предки, — объяснял Николай. — Наш род. Они нас берегут.

— А почему я их вижу, а ты нет?

— Потому что ты особенная. У тебя дар большой.

Люда задумывалась, кивала и убегала играть. Для неё это было так же естественно, как дышать.

Осенью Люда пошла. Первый шаг — у крыльца, схватившись за перила. Второй — уже без опоры. Третий — и она плюхнулась попой в опавшие листья, но не заплакала, а засмеялась.

— Молодец, дочка! — крикнул Николай, подхватывая её на руки. — Теперь бегать будешь!

— Бегать! — повторила Люда и показала пальцем на ульи. — Ба!

— Пчёлы, — поправил Николай. — Пчёлы, дочка.

— Ба-ба-ба, — затараторила Люда, и Николай рассмеялся.

В тот вечер пришла Нюра с большим узлом.

— Это Людке, — сказала она, разворачивая тряпки. — Вещи, игрушки. Мои выросли, а эти целы. Пусть носит.

В узле были аккуратные платьица, вязаные кофточки, деревянные лошадки и тряпичные куклы. Люда тут же вцепилась в одну из кукол, прижала к себе.

— Ляля, — сказала она довольно.

— Ляля, — подтвердила Нюра. — Твоя.

Они сидели за столом, пили чай, слушали, как за окном шумит ветер. Люда возилась с куклой, укладывала её спать в коробку из-под обуви.

— Знаешь, Коля, — сказала вдруг Нюра. — Я тебе вот что скажу. Ты не думай, что ты один. Я рядом. И пока жива, буду помогать. А там, глядишь, и Людка подрастёт, и легче станет.

— Легче? — Николай усмехнулся. — Нюра, я каждый день вижу эту границу. Каждую ночь слушаю, не идёт ли тьма. Я даже спать боюсь — вдруг пропущу?

— Не пропустишь. Ты Хранитель. Чувствуешь. А тьма сейчас тихая. Ещё лет пять-десять будет тихая. Раны зализывает. Так что успеешь Людку вырастить.

— А потом?

— А потом она решит. Может, примет дар, может, нет. Это её выбор. Ты не дави.

Николай кивнул, хотя сердце сжалось. Он уже не мыслил жизни без пасеки, без границы. А вдруг Люда откажется? Вдруг уйдёт в город, как другие? Что тогда? Кто будет держать границу?

Но вслух ничего не сказал. Рано об этом думать. Люде всего год.

Глава 2. Дар

Весна 1960 — зима 1961. Погорелка.

Люда росла, и с ней рос её дар.

К весне ей исполнилось полтора года, и она уже вовсю командовала отцом, тыкая пальцем то в печку, то в банку с мёдом, то в дверь — гулять.

— Папа, ба! — требовала она, и Николай покорно одевал дочку и нёс на пасеку.

Пчёлы зимовали спокойно. Николай прослушивал ульи через трубочку — гул был ровный, без тревоги. Люда сидела у него на руках, тоже прикладывала ухо к стенке и замирала.

— Гу-у, — тянула она. — Гу-у-ут.

— Гудят, — соглашался Николай. — Спят почти. Но гудят.

Нюра приходила теперь реже — раз в месяц, проведать, помочь по хозяйству, принести запасы. Но каждый раз, уходя, она заглядывала в глаза Николаю и спрашивала:

— Держишься?

— Держусь, — отвечал он.

— Ну держись. Я рядом.

В феврале ударили такие морозы, что даже печка не спасала. Николай топил не переставая, дрова таяли на глазах, пришлось идти в лес за валежником. Люду брать с собой нельзя — замёрзнет. Оставить не с кем. Пришлось нести.

Он укутал дочку во всё, что нашлось: овчинный тулупчик, поверх него — старую шубу, оставшуюся от жены, сверху — платок. Люда сидела в санках, как маленький куль, и только глаза блестели из-под вороха одежды.

— Холодно? — спрашивал Николай, останавливаясь.

— Не, — отвечала Люда и требовательно тянула руки. — Папа, ба!

— Какие ба, дочка? Зима. Пчёлы спят.

— Ба, — упрямо твердила Люда и показывала на лес.

Николай прислушался. В лесу было тихо, только снег поскрипывал под ногами. Но что-то дрожало в воздухе — едва заметно, на самой границе чувств. Граница. Тонкое место.

— Чуешь? — спросил он у дочки.

Люда кивнула и серьёзно посмотрела на лес.

— Там мама, — сказала она.

Николай вздрогнул.

— Где?

— Там. — Люда показала пальцем в сторону леса. — Мама идёт.

Он всмотрелся в морозную дымку. Ничего. Только деревья, снег, тишина.

— Мама далеко, дочка. Она не может прийти.

— Может, — уверенно сказала Люда. — Она всегда может. Она просто не хочет пугать.

Николай вздохнул. Люда говорила чисто, длинными фразами — для полутора лет это было чудом. Нюра говорила: дар ускоряет всё. И речь, и память, и понимание. Но иногда Николаю становилось не по себе — слишком взрослой была его дочь. Слишком много видела. Слишком много понимала.

Николай присел перед санками, взял дочку за руку.

— А ты не боишься?

— Нет. Она добрая. Она меня греет.

Николай почувствовал, как к горлу подкатывает ком. Она. Рядом. С ними.

— Поехали дальше, — сказал он, вставая. — Дрова нужны.

Они набрали валежника, загрузили санки и двинулись обратно. Всю дорогу Люда молчала, только иногда поворачивала голову к лесу и улыбалась кому-то невидимому.

Дома Николай растопил печь, согрел чай, накормил дочку. Люда быстро заснула — утомилась на морозе. А он сидел у стола, смотрел на огонь и думал о ней.

Она приходит к дочке. Она греет её. Значит, правда — не ушла. Значит, есть что-то за границей, кроме тьмы.

Он достал дедову тетрадь, раскрыл на той странице, где было написано про связь с ушедшими.

«Те, кто погиб, защищая свет, не исчезают. Они становятся частью границы. Их можно чувствовать, с ними можно говорить — если есть дар. Не бойся этого. Это не тьма. Это продолжение жизни».

Николай закрыл тетрадь и посмотрел на спящую дочку.

— Ты моя связь с ней, — прошептал он. — Ты наша кровь.

Люда во сне улыбнулась.

Морозы отпустили, но снег ещё лежал глубокий. Николай чинил инвентарь, готовился к весне. Люда вертелась под ногами, таскала щепки, совала нос во все банки.

В тот день Нюра пришла не одна. С ней был парень — молодой, лет двадцати, в городской одежде, с фотоаппаратом на шее.

— Это Костя, — представила Нюра. — Из города. Фотограф. Хочет снимки деревни сделать, людей, природу. Я ему про пасеку рассказала.

Николай насторожился. Городские — они разные бывают. Но Костя смотрел открыто, улыбался дружелюбно.

— Здравствуйте, — сказал он. — Не помешаю, если пару кадров сделаю? Красота у вас тут необыкновенная.

— Смотри, — разрешил Николай. — Только близко не подходи, пока я не скажу.

Костя щёлкал фотоаппаратом, делал снимки ульев, деревьев, самого Николая за работой. Люда сначала пряталась за отцовскую ногу, но потом любопытство пересилило — подошла, уставилась на камеру.

— Это кто? — спросила она, тыкая пальцем в объектив.

— Это фотоаппарат, — объяснил Костя. — Он картинки делает. Хочешь, я тебя сфотографирую?

Люда посмотрела на отца. Тот кивнул.

— Хочу.

Костя щёлкнул, и Люда засмеялась — ей понравилось.

— А можно маму сфотографировать? — спросила она вдруг.

Николай замер. Костя непонимающе оглянулся.

— Где мама?

— Там, — Люда показала на лес. — Она всегда там. Но её не видно.

Повисла неловкая тишина. Костя посмотрел на Николая, потом на Нюру.

— Мама… ушла, — тихо сказал Николай. — В прошлом году. Люда её иногда… видит.

Костя кивнул, не задавая лишних вопросов. Городской, а понятливый.

— Извините, — сказал он. — Я не знал.

— Ничего, — ответил Николай. — Ты не виноват.

Костя собрал аппарат, попрощался и ушёл. А Люда долго ещё смотрела на лес и шептала что-то своё.

— Она там, — повторила она. — Смотрит.

Николай обнял дочку.

— Знаю, родная. Знаю.

Вечером, укладывая Люду спать, он спросил:

— А какая она, мама?

Люда задумалась, наморщив лоб.

— Красивая. Светлая. Волосы длинные, золотые. И глаза добрые. Она всегда улыбается.

— А что говорит?

— Говорит, что любит нас. И что надо беречь пчёл. И что ты молодец.

Николай сглотнул комок.

— Спасибо, дочка. Спи.

Лето выдалось жаркое, душистое. Пчёлы гудели с утра до ночи, таскали нектар с цветущих лугов, с липы, с кипрея. Николай едва успевал подставлять новые рамки — мёд лился рекой.

Люда вертелась под ногами, но не мешала — наоборот, помогала. У неё была своя маленькая палочка, которой она «проверяла» ульи, и своя тряпочка для протирки. Пчёлы садились ей на плечи, на голову, ползали по рукам — она не боялась, только смеялась.

— Ты гляди, — сказала Нюра, зашедшая проведать их. — Царица пчелиная растёт. Такое раз в сто лет бывает.

— Что значит «царица»? — спросил Николай.

— А то и значит. Пчёлы её слушаются. Не просто не жалят, а слушаются. Чувствуют в ней главную. Были в старину такие ведуньи, что с роем могли разговаривать, куда хотели, туда и направляли. Считалось, что это самый сильный дар.

Николай посмотрел на дочку. Люда сидела на траве, окружённая пчёлами, и что-то шептала им. Пчёлы кружили над ней, будто танцевали.

— И что теперь? — спросил он.

— А теперь ничего. Радуйся. И береги. И не вздумай её учить по-своему. Она сама всему научится. Твоё дело — быть рядом.

В середине мая случилось то, что заставило Николая по-новому взглянуть на дочку.

Он возился в мастерской, чинил инвентарь, когда услышал Людин голос — она звала его, но не испуганно, а скорее удивлённо. Николай выбежал во двор и увидел, что дочка стоит у края пасеки и смотрит на лес. А из леса к ней шла… женщина.

Николай рванул к дочке, схватил её на руки, но женщина остановилась в нескольких шагах и улыбнулась. Она была молодая, красивая, в белом платье, и от неё исходило слабое свечение.

— Не бойся, — сказала она. — Я не причиню зла.

— Кто ты? — спросил Николай, прижимая дочку.

— Я та, кто была здесь до тебя. Твоя бабка. Мать твоего отца.

Николай опешил. Он знал, что его бабка погибла в битве с тьмой много лет назад, ещё до его рождения. Но слышал о ней от деда.

— Ты… как?

— Я часть границы теперь. Как и твоя жена. Мы здесь, рядом. Помогаем, когда можем. А эта девочка… — она посмотрела на Люду, — она особенная. Она видит нас. Слышит. Береги её.

— А ты зачем пришла?