Вещий Олег. Тайна древней Руси

При этом необходимо учитывать хронологическую дистанцию между событиями и их письменной фиксацией.

Лаврентьевская летопись была создана в 1377 году, то есть значительно позднее предполагаемого времени деятельности Олега. При этом содержащийся в ней текст «Повести временных лет» восходит к более ранней летописной традиции начала XII века.

Особое значение имеет приписка, связанная с игуменом Сильвестром. НЭБ указывает, что текст «Повести временных лет» в Лаврентьевской летописи завершается припиской Сильвестра; традиционно с его редакторской работой связывают одну из стадий формирования летописного текста.

Отсюда следует важный вывод: когда мы говорим «летописец сообщает», необходимо понимать, что за этим обозначением скрывается продолжительный процесс формирования текста.

Исследователь имеет дело не с единственным автором, который однажды записал все события, а с традицией передачи, отбора и редактирования исторических материалов.

3.9. От мифа к истории: метод исторической критики

Для исследования Вещего Олега целесообразно использовать многоуровневую модель источниковой проверки.

Первый уровень — текстологический

Необходимо установить, в каком летописном списке находится конкретное сообщение, какие существуют варианты чтения и какова история соответствующего текста.

Для этого принципиальны Лаврентьевская и Ипатьевская традиции, а также другие списки летописей.

Лаврентьевская летопись представляет особую ценность, поскольку содержит древнейший из сохранившихся списков «Повести временных лет». Её современный шифр хранения в Российской национальной библиотеке — F.п.IV.2.

Для научной работы необходимо указывать не только название памятника, но и конкретный список, поскольку разные рукописные традиции могут иметь текстовые различия.

Второй уровень — исторический

Затем следует определить, подтверждается ли сообщение независимыми источниками.

К таким источникам могут относиться:

— византийские письменные свидетельства;

— арабско-персидские авторы;

— западноевропейские источники;

— археологические материалы;

— нумизматические находки;

— данные о торговых маршрутах;

— эпиграфические памятники.

Чем больше независимых свидетельств согласуются между собой, тем выше степень исторической вероятности.

Третий уровень — археологический

Археология способна подтверждать существование поселений, торговых связей, военной активности, материальной культуры и хронологических процессов.

Но археологический материал редко позволяет непосредственно установить личность конкретного правителя.

Например, обнаружение предметов скандинавского происхождения в раннесредневековом поселении подтверждает наличие соответствующих контактов или присутствие людей северного происхождения, но само по себе не доказывает пребывание в данном месте именно Олега.

Четвёртый уровень — сравнительно-литературный

Сходство сюжетов с другими традициями может быть исследовано в рамках сравнительной мифологии и истории литературы.

Однако сходство мотива не доказывает его заимствования.

Поэтому параллели с античными, германо-скандинавскими, библейскими или иными сюжетами следует обозначать как типологические, если отсутствуют доказательства непосредственного литературного контакта.

Пятый уровень — историографический

Наконец, необходимо изучить историю интерпретации самого образа Олега.

Одно дело — то, что сообщает древнерусский текст.

Другое — то, как этот текст понимали историки XIX века.

Третье — его интерпретация в литературе XX—XXI веков.

И четвёртое — современные научные реконструкции.

Смешение этих уровней создаёт ложное впечатление, будто позднейшая интерпретация непосредственно содержится в древнем источнике.

3.10. Степени исторической достоверности

Для дальнейшего исследования Вещего Олега предлагается использовать следующую систему классификации.

Такая классификация особенно необходима в исследовании Олега, поскольку значительная часть его образа дошла до нас именно через литературно организованный летописный рассказ.

Например:

3.11. Значение источниковедческой критики для образа Вещего Олега

Источниковедческая критика не уменьшает значение образа Олега. Напротив, она позволяет точнее определить, из каких компонентов этот образ складывается.

Можно выделить три взаимосвязанных уровня:

исторический Олег → летописный Олег → культурный образ Вещего Олега.

Исторический Олег — фигура раннесредневековой политической истории, сведения о которой дошли в ограниченном количестве и требуют реконструкции.

Летописный Олег — персонаж «Повести временных лет» и связанной с ней рукописной традиции, сформированный в результате отбора и литературной организации исторического материала.

Культурный Олег — образ, получивший дальнейшее развитие в историографии, литературе, поэзии, изобразительном искусстве и массовой культуре.

Смешение этих трёх уровней является одной из основных причин появления псевдоисторических реконструкций.

Если, например, литературный мотив пророчества автоматически объявляется свидетельством реальной религиозной практики IX века, происходит переход от текста к истории без промежуточного доказательства.

Если археологическая находка скандинавского происхождения объявляется личной вещью Олега, происходит аналогичная ошибка.

Если поздняя философская интерпретация называется «древнерусским мировоззрением», исследователь переносит современную концепцию на средневековый источник.

Научное исследование должно постоянно контролировать эти переходы.

3.12. Выводы

Рассказ о Вещем Олеге представляет собой сложный историко-литературный комплекс, в котором соединены сведения о ранней истории Руси, политическая память, устные предания и литературная организация повествования.

«Повесть временных лет» не может рассматриваться как непосредственная запись событий конца IX — начала X века. Сохранившийся текст дошёл в более поздних рукописных списках, древнейшим датированным из которых является Лаврентьевская летопись 1377 года. Сам текст «Повести временных лет» относится к более ранней летописной традиции начала XII века.

Авторство этого свода также нельзя безоговорочно приписывать одному Нестору. Вопрос об участии Нестора и других книжников остаётся предметом текстологической и историографической дискуссии.

Рассказ об Олеге обладает выраженной литературной структурой. Особенно это заметно в эпизоде пророчества и смерти князя. Однако литературная организация повествования не позволяет автоматически превращать каждый его элемент в исторический факт.

Поэтому образ Вещего Олега необходимо изучать одновременно в нескольких измерениях:

— как свидетельство древнерусской исторической памяти;

— как литературно организованный летописный рассказ;

— как источник для реконструкции раннесредневековой истории;

— как основу последующего культурного мифа.

Такой подход позволяет сохранить и историческое, и литературное содержание образа, не смешивая документально подтверждаемое с вероятным, легендарным и позднейшим интерпретационным материалом.

Именно разграничение этих уровней является необходимым условием дальнейшего исследования философии судьбы, пророчества и смерти Олега, а также его последующего переосмысления в русской литературе — прежде всего в «Песни о Вещем Олеге» А. С. Пушкина.

ГЛАВА IV. ФИЛОСОФИЯ СУДЬБЫ В ДРЕВНЕРУССКОМ МИРОВОЗЗРЕНИИ

4.1. Судьба, воля и предел человеческого действия

Тема судьбы занимает центральное место в повествовании о Вещем Олеге. Уже сама композиция рассказа построена вокруг противостояния человеческого намерения и предсказанного будущего: князь узнаёт о предполагаемой причине смерти, пытается устранить опасность, однако именно последующее развитие событий приводит к исполнению пророчества.

Для современного исследователя здесь возникает важная методологическая проблема. Нельзя автоматически переносить на древнерусский текст современные философские понятия «фатализма», «детерминизма» или «свободы воли». Эти категории принадлежат более поздней философской терминологии и могут использоваться лишь как аналитические инструменты.

В древнерусской книжности представления о человеческой судьбе формировались в христианской системе понятий, хотя письменная культура Руси возникла в обществе, сохранявшем значительный комплекс дохристианских представлений.

Поэтому утверждение о простом переходе от языческого «рока» к христианской «воле Божией» было бы чрезмерным упрощением. Речь следует вести о длительном сосуществовании и взаимодействии различных представлений о человеческой жизни, смерти, предопределении, промысле и ответственности.

В самом рассказе об Олеге особенно важна не отвлечённая теория судьбы, а конкретная повествовательная ситуация: герой получает знание о возможной смерти и принимает решение, которое должно её предотвратить.

Именно здесь возникает парадокс:

попытка избежать предсказанной судьбы становится частью механизма её осуществления.

Это один из наиболее устойчивых типов повествовательной конструкции, известных в мировой литературе. Однако само наличие такого сюжета ещё не доказывает, что древнерусский автор сознательно исходил из какой-либо разработанной философской доктрины фатализма.

Корректнее говорить о том, что летописный рассказ создаёт образ неотвратимости судьбы посредством композиции события.

4.2. Судьба в христианском контексте Древней Руси

После Крещения Руси в 988 году древнерусская книжность развивалась преимущественно в христианской интеллектуальной среде.

Это обстоятельство необходимо учитывать при анализе понятия судьбы.

Христианское мировоззрение не тождественно античному фатализму. В христианской традиции человеческая жизнь рассматривается в связи с Божественным промыслом, но при этом сохраняются категории нравственной ответственности, выбора, греха, покаяния и спасения.