Мне тоже можно быть счастливой

— Мам, можно я просто скажу, что мне было плохо? — попросила она. — Не надо сразу искать, как сделать хорошо, я сама ещё не понимаю, что чувствую. Ты спрашиваешь так, будто я должна к вечеру найти друзей и доказать, что мы не зря приехали.

Я села рядом на скамейку и почувствовала, как горят щёки. В её словах было достаточно правды, чтобы не пытаться спасаться объяснениями, хотя у меня действительно чесались руки предложить ещё что-нибудь полезное. Я сказала, что слышу её, и некоторое время мы просто сидели, глядя на женщину, которая безуспешно уговаривала маленькую собаку идти домой.

Телефон завибрировал, когда Марина всё-таки доела булочку. Андрей написал, что приедет в субботу к одиннадцати, и дочь сразу потянулась к экрану, словно несколько строк могли вернуть ей весь прежний город. Я подтвердила время и напомнила, что встреча будет с Мариной, а совместного семейного вечера мы не планируем.

В субботу Андрей позвонил без пяти одиннадцать и сообщил, что уже стоит у подъезда. Марина побежала вниз первой, оставив на стуле ветровку, и мне пришлось взять её с собой. У зеркала я пригладила волосы, поймала собственное движение и сердито убрала руку, словно меня кто-то застал за ненужной уступкой.

Он стоял возле машины в светлой рубашке, с букетом и бумажным пакетом на пассажирском сиденье. За последние месяцы я чаще видела его раздражённым или деловито-сосредоточенным, а сейчас он улыбался той улыбкой, от которой когда-то у меня пересыхало во рту. Марина обняла его, он прижал её к себе, и я почувствовала знакомую боль оттого, что хорошее тоже никуда не исчезло.

— Вот вы где спрятались, — сказал Андрей, отпуская дочь и протягивая мне светлые розы. — Я чуть не проехал поворот, навигатор почему-то уверен, что здесь надо ехать через двор, хотя там шлагбаум. Лен, это тебе, взял по дороге, надеюсь, ты ещё не передумала любить эти цветы.

— Я занесу цветы, — ответила я, стараясь не оправдывать каждое слово. — Вы пока подождите здесь, только Марина надень куртку, у реки прохладно. Я спущусь через несколько минут, нужно ещё договориться, когда вы вернётесь.

В квартире я долго искала подходящую ёмкость и наконец поставила розы в высокий кувшин. Они сразу изменили кухню, наполнив её знакомым запахом, и я разозлилась на собственную память за такую покладистость. Когда вернулась во двор, дочь уже доставала из пакета новые беспроводные наушники и радостно объясняла, что именно такие показывала отцу ещё летом.

— Давайте сначала выпьем кофе, — предложил Андрей, убирая пустой пакет в машину. — Здесь на углу вроде есть приличное место, а потом мы с Мариной пойдём смотреть её знаменитый мост. Лен, посиди с нами немного, неужели нам теперь нельзя даже позавтракать за одним столом.

Я согласилась задержаться на полчаса, и в кафе он заказал дочери какао, мне — привычный кофе, даже не спросив, и сначала я ощутила почти болезненное облегчение от того, что кто-то помнит мои привычки. Потом поняла, что сегодня хотела чай, но не стала исправлять заказ из-за такой мелочи. Андрей расспрашивал Марину о школе, поддразнивал её насчёт жилета и смеялся так легко, что постепенно я тоже перестала держать плечи напряжёнными.

Он вспомнил, как однажды мы заблудились по дороге на море и нашли маленькое придорожное кафе с невероятными блинами. Марина утверждала, что блины были обычные, а понравились нам только потому, что Андрей забыл купить еду и мы полдня ехали голодные. Я рассмеялась раньше, чем успела остановиться, и на мгновение за столом оказались мы прежние, не знающие, сколько всего можно испортить между такими поездками.

— Вот видишь, мы всё ещё умеем нормально разговаривать, — сказал Андрей, когда дочь отошла к витрине выбрать десерт. — Иногда нужно просто перестать воевать, Лен, а не переворачивать всю жизнь из-за нескольких тяжёлых месяцев. Давай попробуем без этой истории с отдельным городом, дома ведь всё осталось, можно вернуться хоть завтра.

— Я не вернусь, — сказала я негромко. — И не хочу обсуждать это при Марине, она пришла провести с тобой день, а не ждать, помиримся ли мы за чашкой кофе. Мы с тобой уже всё решили, прежде чем я стала искать здесь работу.

— Ты решила, а я не стал тебя удерживать силой, — произнёс он. — Только не думай, что Марина обязана жить там, где тебе захотелось начать всё заново. Она достаточно взрослая, чтобы выбрать, где ей лучше, и я не собираюсь делать вид, что этого варианта нет.

Марина вернулась с тарелкой, прежде чем я ответила. Она посмотрела на мою нетронутую чашку, потом на отца и спросила, почему мы замолчали, а я сказала, что мне пора домой. На улице я договорилась с Андреем о времени возвращения дочери и пошла к подъезду, чувствуя себя человеком, который ушёл с праздника и унёс с собой весь неприятный свет.

Марина вернулась к пяти, с красными от ветра щеками и маленькой коробкой пирожных. Андрей поднялся с ней только до лестничной площадки, сказал, что выезжает обратно, и пожелал мне удачи с новой работой так вежливо, словно между нами не было разговора в кафе. Дочь проводила его взглядом, а затем молча прошла на кухню и поставила коробку рядом с розами.

Я предложила ужинать, но она сказала, что пока не голодна, и начала распаковывать наушники. Сначала спросила, куда положить инструкцию, потом — действительно ли отец не сможет приехать раньше чем через пару недель. Я ответила, что это лучше уточнить у него, и Марина подняла на меня глаза, в которых уже собиралось то, чего я боялась весь день.

— Почему ты даже не захотела с нами посидеть? — спросила она, откладывая коробку. — Он приехал, купил тебе цветы, нормально разговаривал, а ты всё время выглядела так, будто ждёшь, когда он уйдёт. Я не прошу немедленно снова выйти за него замуж, но можно хотя бы попробовать не быть такой.

— Мы не развелись из-за одного плохого дня, — сказала я. — Я пробовала говорить с ним, и не один раз, просто ты не присутствовала при каждом разговоре. Я не хочу рассказывать тебе всё, что было между нами, потому что ты наша дочь, а не человек, который должен вынести решение.

— Очень удобно, — ответила Марина, и я услышала в её голосе знакомую отцовскую интонацию. — Ты всё знаешь, а мне остаётся верить, что папа какой-то ужасный, хотя он сегодня совсем таким не был. Мне у него хорошо, и я не собираюсь делать вид, что плохо, чтобы тебе стало легче.

— Ты не должна притворяться, — сказала я, стараясь смотреть на неё, а не на цветы. — Я рада, что вам было хорошо сегодня, и хочу, чтобы вы виделись, это не противоречит тому, что мы с ним больше не супруги. Папа может быть важным и любимым человеком для тебя, а я могу не хотеть снова жить с ним.

Марина потёрла пальцем угол инструкции и долго молчала. Потом спросила, неужели у нас правда никогда не было ничего хорошего, и у меня сжалось горло, потому что она искала место для собственных счастливых воспоминаний. Я придвинула к ней коробку с пирожными, чтобы не сидеть совсем неподвижно, и сказала, что хорошего было много.

Я вспомнила, как Андрей учил её кататься на велосипеде и бежал рядом, держа ладонь под седлом, пока она требовала отпустить и одновременно оглядывалась проверить, не отпустил ли он. Рассказала, как он однажды привёз меня после смены к морю, потому что я сказала, что соскучилась по воде, и как мы завтракали прямо на песке. Эти воспоминания не лгали, просто в них не помещалось всё остальное.

— Тогда почему ты не можешь дать ему шанс? — спросила дочь уже тише. — Люди ведь иногда меняются, ты сама говорила, что нельзя навсегда судить по одной ошибке. Может быть, он понял, я сегодня видела, как он на тебя смотрел.

— Я уже давала шансы, — сказала я, не повышая голоса. — Если взрослые хотят оставаться вместе, им недостаточно скучать по хорошему, приходится менять то, от чего другому больно. Я не увидела этих перемен и больше не готова жить только надеждой, что они однажды случатся.

Марина отвернулась, и я ощутила почти непреодолимое желание смягчить сказанное обещанием подумать ещё. Оно позволило бы закончить этот вечер тише, но оставило бы дочери ожидание, которого я не собиралась оправдывать. Я сложила руки на столе и выдержала паузу, хотя собственное спокойствие ощущалось непрочным и тяжёлым.

— Я не буду мешать тебе общаться с папой, — добавила я. — Если хочешь чаще звонить или обсудить поездку к нему, мы можем об этом говорить, только не нужно прятать от меня хорошие впечатления. Но решение о том, быть ли мне его женой, я должна принять сама, даже если тебе сейчас трудно с ним согласиться.

Она сказала, что всё равно не понимает, и ушла в комнату, оставив на столе новые наушники. Дверь закрылась без хлопка, а я ещё долго сидела перед нетронутым пирожным, от которого пахло ванилью. Мне удалось не отступить, но это совсем не было похоже на победу, и чайник пришлось включить дважды, прежде чем я вспомнила налить воду в чашку.

В следующую среду я вспомнила про обед, только когда увидела, как Ирина заворачивает в салфетку недоеденный бутерброд. Я собиралась сначала закончить записи, но одна задача потянула за собой другую, и к половине третьего в голове появилась знакомая гулкая пустота. Антон остановился у моего стола, посмотрел на часы и спросил, собираюсь ли я сегодня вообще выходить из кабинета.

— Собираюсь, — ответила я, не отрываясь от экрана. — Только закончу здесь, пока ещё помню, что хотела написать, а потом обязательно поем. У меня даже яблоко есть, где-то в сумке, если оно выдержало соседство с остальными вещами.

— Я иду в столовую, могу составить вам компанию, — сказал он. — Но если мешаю, скажите прямо, яблоко тоже заслуживает честного шанса. Просто горячую еду там скоро уберут, а с печеньем из автомата отношения получаются слишком краткими.

Я подняла глаза, и он чуть улыбнулся, не двигаясь дальше в кабинет. В этом предложении не было привычного продолжения о том, как неправильно я распоряжаюсь своим временем, и я неожиданно захотела пойти. Сохранив запись, я сказала, что яблоко переживёт разлуку, и Антон отступил, пропуская меня к двери.

— Освоились с нашей системой? — спросил Антон, отодвигая поднос. — Или она ещё пытается доказать, что знает больше людей, которые с ней работают. Я в первую неделю однажды распечатал три одинаковых направления, прежде чем заметил, что проблема была не в принтере.

Я рассказала о собственной попытке найти сохранённый документ и о том, как Ирина без единого лишнего слова открыла нужную вкладку. Антон признался, что до сих пор кладёт ручки в карман халата, а потом ищет их на столах, искренне подозревая окружающих. Мы разговорились о смешных привычках, и я поймала себя на том, что ем не торопясь, не прислушиваясь каждую секунду к телефону.

— Кстати, с замком договорились? — спросил он, когда я потянулась к стакану. — Или вопрос всё ещё требует посредника, у нас здесь действительно есть мастер, который умеет разговаривать с такими характерами. Он моей матери однажды дверь спас, когда все остальные советовали менять её целиком.

Я объяснила, что помогла соседка, а хозяйка уже обещала прислать мастера. Он спросил, не Вера ли Павловна живёт напротив, и оказалось, что она когда-то выдавала ему книги в городской библиотеке. От этой неожиданной связи мир сделался чуть теснее, и я впервые почувствовала Бережск не точкой на карте, а местом, где у людей есть общая память.

— Она меня в детстве страшно возмутила, — рассказал Антон. — Не разрешила взять одну толстую книгу, потому что я предыдущие две ещё не вернул, а я считал, что это ограничивает моё развитие. В итоге мама обнаружила обе под кроватью, так что трагедия закончилась не в мою пользу.

— Дочери пока трудно привыкнуть, — сказала я сама, разглядывая воду в стакане. — Ей пятнадцать, и в прежнем городе осталось слишком много важного, а я иногда тороплю её освоиться. Наверное, хочу убедиться, что не ошиблась, и получается, что ей ещё приходится успокаивать меня.

Антон не стал говорить, что подростки всегда недовольны или что время всё исправит. Он помолчал, затем признался, что у него самого до сих пор половина вещей лежит в коробках, хотя объяснить это тяжёлым возрастом уже не получится. Я представила его стоящим среди неразобранных книг и вдруг почувствовала нежность к этому человеку, о котором почти ничего не знала.

— Я вчера искал открывалку и нашёл диплом, — добавил он, заметив мою улыбку. — Судя по всему, при переезде я руководствовался очень сложной системой, которую теперь не могу восстановить. Поэтому с дочерью вашей в этом вопросе я скорее на одной стороне, иногда чужую квартиру хочется просто не замечать.

Я хотела спросить, почему он называет квартиру чужой, если вернулся домой, но в дверях столовой появилась Ирина. Она поманила меня и сказала, что нужно помочь с оформлением перевода пациента, где-то застряло согласование между отделениями. Я быстро допила воду и поднялась, а Антон взял наши подносы, не делая из этого отдельного события.

В кабинете меня ждали несколько звонков и открытая карточка, в которой не появлялся нужный статус. Пациент уже был осмотрен, необходимая помощь продолжалась, но завершить организационную часть не удавалось, и родственники тревожно спрашивали, что происходит. Я уточнила, где возникла задержка, связалась с принимающим отделением и услышала, что с их стороны всё подтверждено.

Антон заглянул в кабинет, чтобы уточнить другой рабочий вопрос, и задержался возле двери. Я коротко объяснила проблему, одновременно продолжая искать нужную строку, а он посмотрел на экран и предложил открыть раздел согласований. Возможно, любой другой человек услышал бы в этом только предложение, но я услышала, что снова делаю всё неправильно.

— Я знаю, где он находится, — ответила я, резко щёлкнув мышкой. — Мне не нужно показывать каждую кнопку, я пытаюсь понять, почему сведения не обновились. Если всем вокруг так очевидно, что делать, можно просто сказать по порядку, а не стоять над душой.

Он убрал руку с края стола и отступил. В кабинете стало тихо, только из коридора доносился разговор, и мне вдруг захотелось вернуть последнюю фразу прежде, чем она долетела до него. Антон сказал, что в прежней версии программы после согласования требовался ещё один шаг, но он не знает, сохранился ли здесь этот порядок.

— Если хотите, уточню у Ирины, — добавил он уже совсем ровным голосом. — Сам я это сейчас не оформляю, поэтому не буду делать вид, что уверен. А если помощь не нужна, оставлю вас спокойно закончить, я пришёл только насчёт расписания консультаций.

Я попросила его уточнить и ответила на первоначальный вопрос, стараясь говорить так, будто ничего не случилось. Через несколько минут пришла Ирина и показала дополнительное поле, после заполнения которого карточка наконец отразила правильный статус. Я поблагодарила её, передала информацию коллегам и смогла заняться следующим пациентом, но облегчение оказалось испорчено собственной грубостью.

Когда я вышла из больницы, он стоял у нижней ступеньки и искал что-то в телефоне. Я могла бы пройти мимо, надеясь, что утро всё сгладит, но остановилась и позвала его по имени. Антон поднял голову, убрал телефон в карман и подождал, пока я спущусь, не торопя вопросом.

— Я хотела извиниться за то, как разговаривала в кабинете, — сказала я, чувствуя неловкое тепло у шеи. — Вы предложили помощь, а я ответила так, будто вы пришли объяснять, что я ни на что не способна. Усталость тут есть, но это всё равно не повод на вас срываться.

Он посмотрел на меня чуть внимательнее и кивнул. Потом сказал, что тоже мог сначала спросить, хочу ли я, чтобы он посмотрел, вместо того чтобы подходить к экрану и предлагать кнопку. Я ожидала либо тяжёлой паузы, либо шутки, которая заставит почувствовать себя глупо, и от простого ответа сразу стало легче.

— Тогда договорились, — сказала я, поправляя ремень сумки. — Вы спрашиваете, а я стараюсь отвечать именно вам, а не всем людям, которые когда-либо давали мне неприятные советы. На словах звучит довольно просто, но я заранее предупреждаю, что безупречности не гарантирую.

— Может быть, как-нибудь выпьем кофе без больничного расписания, — предложил он. — Здесь есть место у набережной, где не спрашивают, из какого вы отделения, прежде чем налить вторую чашку. Если захотите, напишите, а если сейчас не до этого, ничего страшного.

Я посмотрела на него и вдруг ясно представила небольшой стол, окно и разговор, который никто не прервёт просьбой заполнить форму. Мне хотелось согласиться, но следом возникли лицо Марины в субботу, розы на подоконнике и страх, что даже такое маленькое желание придётся у кого-нибудь отстаивать. Я сказала, что пока не знаю расписания на следующую неделю, и сразу поняла, насколько прозрачной получилась эта защита.

Антон не стал делать вид, что не заметил, и не попытался добиться более определённого ответа. Он предложил сохранить номер, чтобы мне не пришлось в случае чего искать его через отделение, и я протянула телефон. Когда он вернул его, в контактах стояло просто имя, без должности, и эта маленькая перемена почему-то показалась мне важнее самого приглашения.

По дороге домой Андрей написал, что нашёл для Марины хорошего преподавателя английского и готов оплатить занятия. Следующее сообщение пришло почти сразу: «Если вернётесь, всё организую, и ей будет нормально, и тебе не придётся разрываться». Я остановилась у перехода, перечитала обе фразы и почувствовала, как знакомая забота снова превращается в условие, которого я не просила.

Я поблагодарила за готовность участвовать в расходах дочери и ответила, что занятия можно обсудить отдельно от моего возвращения. Отправив сообщение, убрала телефон в сумку и дождалась зелёного света, не проверяя, что он напишет дальше. До дома оставалось два квартала, за дверью меня ждала Марина, а в сохранённых контактах появилось имя человека, которому я пока ничего не обещала и всё-таки хотела написать.

Глава 3

Во вторник Марина сама разбудила меня, хотя обычно утром приходилось сначала уговорить её открыть глаза, а потом напоминать о завтраке. Она стояла в дверях с телефоном и спрашивала, помню ли я про собрание, на котором будут обсуждать подготовку к экзаменам. Я села в кровати, посмотрела на время и сказала, что помню: смена заканчивается в шесть, до школы двадцать минут, а собрание начинается в семь.

— Только ты правда приходи, — попросила она, убирая телефон в карман. — Там не просто бумажки раздадут, классная сказала, что можно будет спросить про дополнительные занятия. Я хочу, чтобы ты сама послушала, а не потом читала пересказ в чате.

Я пообещала и за завтраком уточнила, в каком кабинете они собираются. Марина заговорила об английском, о слишком строгой учительнице математики и о том, что Соня собирается сдавать те же предметы, хотя пока меняет решение через день. Я слушала с удовольствием: дочь наконец обсуждала новую школу так, словно в ней происходила настоящая жизнь, а не временная неприятность перед возвращением домой.

На работе я сразу предупредила Ирину, что сегодня хочу уйти вовремя. Она показала мне расписание и сказала, что сменяющий врач выходит без задержки, так что всё должно получиться, если день не решит внести свои поправки. Я улыбнулась, уверенная, что предусмотрела достаточно, и положила в сумку листок со школьными вопросами, который Марина составила вечером.

Оксану Ильиничну привёз муж ближе к концу дня. Женщина сидела, наклонившись вперёд, и извинялась за то, что отрывает нас от работы, а Сергей стоял рядом с её сумкой, которую держал обеими руками. Она говорила, что, наверное, съела что-то не то, и пыталась улыбнуться, но улыбка получалась напряжённой и сразу исчезала.

— Я сначала хотела дома отлежаться, — объяснила она, пока я задавала вопросы. — У меня такое иногда бывало, только сегодня дольше не проходит, а муж уже испугался и привёз. Вы ему скажите, что я не специально тянула, просто с утра ещё терпимо было.

Я попросила рассказать всё по порядку и не торопиться с объяснениями для мужа. Оксана отвечала внимательно, иногда останавливаясь посреди фразы, чтобы перевести дыхание, и всё время спрашивала, можно ли скоро домой. Во время осмотра я заметила, что её самочувствие меняется, и сказала Ирине, что нужно повторно оценить состояние и пригласить хирурга, не дожидаясь, пока женщина начнёт жаловаться громче.

Пока организовывали необходимые исследования, Сергей вышел позвонить и вернулся с двумя бутылками воды. Я объяснила, что пока лучше ничего не давать жене без согласования с врачом, а он растерянно посмотрел на покупки, словно их бесполезность стала ещё одним плохим знаком. Оксана попыталась успокоить его, но на этот раз я попросила её не тратить силы и сосредоточиться на том, что она чувствует.

Антон пришёл быстро, выслушал меня и подошёл к кушетке. Он не обещал, что всё окажется пустяком, и не подхватил её попытку представить недомогание обычным несварением, а задавал вопросы спокойно и последовательно. Когда она снова извинилась, он сказал, что именно для таких случаев здесь и работают, и женщина впервые перестала оправдываться.

Мы вышли обсудить дальнейшие действия, и Антон уточнил, какие изменения я заметила за время наблюдения. Я показала записи, он сопоставил их с результатами, которые уже начали поступать, и попросил повторно связаться с нужными специалистами. Работа вдруг сделалась очень собранной: каждый звонок имел цель, каждый ответ что-то менял, и мне пришлось перестать думать о времени.

Когда стало ясно, что требуется срочная операция, Оксана побледнела и первым делом спросила, знает ли муж. Сергей стоял в коридоре у окна, всё ещё держа бутылки, и смотрел на нас так, будто по расстоянию между мной и Антоном мог определить, насколько плохи новости. Я подошла к нему, прежде чем он успел войти и задать вопрос при жене.

— Ситуация серьёзнее, чем казалось вначале, — сказала я, стараясь говорить понятно. — Мы получили результаты и подготовим Оксану к операции, хирург сейчас подробно объяснит, что требуется. Понимаю, что это страшно слышать, но дальше важно действовать без задержки, а ваши вопросы мы не оставим без ответа.

Оксану передали хирургической команде ближе к шести. Я помогла завершить документы, уточнила, всё ли необходимое передано, и вернулась в приёмное отделение, где за это время появились новые пациенты. В сумке завибрировал телефон, и на экране возникло сообщение Марины с фотографией школьного кабинета и напоминанием, что вход будет со стороны двора.

Сменяющая меня врач пришла вовремя, приняла пациентов и уточнила, не осталось ли незавершённых вопросов. Я могла уйти после передачи, но перед операцией пообещала Сергею подойти, как только появится информация, и теперь не решалась просто исчезнуть. Мне казалось, что нужно задержаться ещё на несколько минут, хотя я слишком хорошо знала, как легко эти минуты превращаются в час.

Он сидел в коридоре, поставив воду под стул, и поднялся, едва увидев меня. Я объяснила, что операция продолжается, точного времени окончания пока нет, а новое известие сообщат, как только оно появится. Сергей выслушал до конца и спросил, могу ли я гарантировать, что жена выйдет оттуда живой.

— Гарантировать я не могу, — ответила я, не отводя взгляда. — Могу сказать, что она сейчас получает необходимую помощь и команда работает с её состоянием. Если хотите, я ещё раз объясню, что мы знаем на этот момент, только не буду придумывать обещание, которое никто не вправе вам дать.

— А зачем вы тогда здесь? — спросил он с такой злостью, что проходившая мимо женщина обернулась. — Привёз её своими ногами, она разговаривала, а теперь вы говорите, что ничего не можете обещать. Мне что, просто сидеть и ждать, пока кто-нибудь решит подойти?

Он не кричал, но каждое слово звучало резко, и я почувствовала, как внутри поднимается желание защищаться. Потом заметила, что у него дрожит нижняя губа, а пальцы всё время разминают край ремня сумки. Я предложила сесть, сама опустилась на соседний стул и сказала, что неизвестность действительно тяжело переносить, особенно когда ничем не можешь помочь.

Телефон завибрировал второй раз, и я увидела Маринино «Ты уже идёшь?». До начала собрания оставалось десять минут, и даже такси не могло вернуть мне то утреннее обещание, которое я раздавала слишком уверенно. Я написала, что сегодня не успею, извинилась и попросила передать вопросы классной руководительнице, а затем долго смотрела на отметку о прочтении без ответа.

Из хирургического отделения сообщили о завершении операции уже после семи. Антон вышел к Сергею и объяснил, что удалось сделать и что теперь Оксане нужно наблюдение, а я стояла чуть в стороне, не вмешиваясь в его разговор. Мужчина несколько раз кивнул, спросил, когда сможет её увидеть, и наконец поставил сумку на стул, будто только теперь заметил, что держит её слишком долго.