Томас Тредд. Время убивать

— Теперь вы будете жить, — просто ответил Тредд. — Я удалю механизм. Зашью шов. Никто не узнает. А ваш муж… ваш муж получит назад свою «идеальную жену». Только теперь идеальной она будет по своей воле. Или не будет вовсе. Он начал осторожно, с хирургической точностью, удалять смертоносную начинку из корсета. Ампулу с ядом положил в свинцовую шкатулку. Механизм — на отдельную полку, в коллекцию улик. Иглу сломал пинцетом, как ломают позвоночник ядовитой змее.

— Век прогресса, — сказал он, не оборачиваясь, — превратил инженерию в способ управления человеческим духом. Раньше мужей-тиранов боялись, потому что они могли ударить или запереть. Теперь их просто не замечают, потому что они научились управлять вами через пружины и химию, через красивые вещи и заботливые слова. Самое страшное, леди Маргарет, что жертва часто даже не понимает, что она — жертва. Ей кажется, что она просто устала, просто смирилась, просто стала взрослее. А на самом деле её просто… выключили.

Когда леди Маргарет ушла, унося обезвреженный корсет и странное, новое чувство — чувство возвращённой себя, Томас Тредд долго стоял у окна, глядя на суетливую лондонскую улицу. Мимо проходили женщины в модных платьях, с осиными талиями, с гордой осанкой. И ни одна из них не знала, что, возможно, внутри их корсетов, под шелками и кружевами, прячется та же смертельная начинка.

— Скоро, — прошептал он в стекло, — мы все будем носить невидимые корсеты. Не стальные — социальные, экономические, химические. Корсеты, которые будут решать за нас, о чём нам думать, чего хотеть, кого любить. И большинство даже не заметит, что они в клетке, потому что клетка будет красивой, удобной и модной. Он вернулся к верстаку, где в луче газа поблёскивала ампула со скополамином — маленькая, невинная, смертельная.

— Настаёт время, — сказал он пустоте, — когда свобода станет просто словом в старом словаре. А реальность будет диктоваться натяжением стальной нити и каплей химии, растворённой в крови. И самое страшное, что мы к этому придём добровольно, надевая красивые вещи, которые нам дарят любящие руки.

Вещь: Корсет был создан, чтобы придавать телу желанную форму, чтобы делать женщину красивее, изящнее, желаннее. Но в мире Томаса Тредда он стал инструментом для создания идеальной рабыни — послушной, молчаливой, безвольной. Прогресс подарил нам новые сплавы, новые лекарства, новые способы влиять на человеческое тело. Но он же научил тиранию прятаться в изгибах моды, в складках шёлка, в улыбках заботливых мужей. И теперь, чтобы сломать человека, не нужна тюрьма. Достаточно красивого корсета, немного химии и трёх месяцев терпения. Жертва сломает себя сама, день за днём, укол за уколом, и будет благодарна за эту ломку. Потому что станет идеальной. Идеально пустой. Идеально мёртвой внутри — при живом-то теле.

Глава 11: Стеклянная жажда

Июль 1904 года обрушился на Лондон не просто жарой — он накрыл город раскалённым, тяжелым колпаком, сквозь который не пробивалось даже дыхание ветра с Темзы. Река, обычно спасительная в летний зной, теперь сама казалась раскалённой полосой свинца, от которой поднималось влажное, удушливое марево, смешанное с запахом гниющей рыбы и машинного масла. Воздух стоял. Он не двигался, не колебался, он просто висел — плотный, вязкий, как старое желе, пропитанный гарью первых бензиновых моторов и вонью перегретого асфальта, который начали укладывать на центральных улицах, заливая булыжные мостовые чёрной, дышащей жаром массой. В такую погоду нормальные люди сидели по домам, опустив шторы и прикладывая ко лбу мокрые полотенца. В такую погоду только сумасшедшие или отчаявшиеся выходили на улицу. Или те, чья беда была сильнее жары. Лорд Сесил Мелбри не был сумасшедшим. Он был отчаявшимся. До такой степени отчаявшимся, что готов был тащиться через весь раскалённый Лондон в лавку какого-то старого часовщика, о котором говорили странные вещи — будто он слышит голоса вещей, будто он видит то, что скрыто от обычных глаз, будто он может вытащить правду оттуда, где её быть не может. В лавку Томаса Тредда лорд Сесил ввалился, а не вошёл. Дверной колокольчик звякнул жалобно, будто и ему было невыносимо жарко. Сам лорд, обычно элегантный и подтянутый, сейчас представлял собой жалкое зрелище: дорогой льняной костюм помят и пропитан потом, воротничок расстегнут, галстук съехал набок, а лицо — красивое, породистое лицо молодого аристократа — было серым, измождённым, с лихорадочным блеском в глазах и неестественно ярким, болезненным румянцем на скулах.

— Воды, — выдохнул он, хватая ртом воздух. — Ради бога, воды. Томас Тредд молча налил из кувшина стакан, подал. Лорд Сесил схватил, выпил залпом, не чувствуя вкуса, и тут же скривился, будто вместо воды ему дали уксус.

— Ещё, — прохрипел он. Тредд налил ещё. И ещё. Лорд Сесил пил, как загнанная лошадь, как человек, который только что пересёк пустыню и не верит, что добрался до оазиса. Пять стаканов. Один за другим. И только после пятого откинулся на спинку стула, закрыл глаза и замер, тяжело дыша. Томас смотрел на него не отрываясь. Он не задавал вопросов, не предлагал помощи. Он просто смотрел и ждал, когда гость сам заговорит. Терпение было главным инструментом в его ремесле. Наконец лорд Сесил открыл глаза. В них стояло такое отчаяние, что даже Тредд, видавший всякое, внутренне содрогнулся.

— Я умираю от жажды, Томас, — сказал лорд Сесил, и голос его, обычно звучный и уверенный, теперь напоминал шелест сухого пергамента. — Врачи говорят — сахарная болезнь. Говорят — нервное истощение. Говорят — жара, возраст, проклятие рода Мелбри. Только одно они не могут объяснить. Он замолчал, собираясь с силами.

— Жажда нападает на меня только тогда, когда я пью из этой фляги.

На прилавок лёг предмет, обёрнутый в кусок замши. Лорд Сесил развернул ткань медленно, почти торжественно, будто показывал не вещь, а улику с места убийства. Это была походная фляга. Дорогая, очень дорогая — таких в Лондоне были единицы. Корпус из чеканного серебра, обтянутый кожей каймана с идеальным, геометрически правильным рисунком. Пробка — массивная, из того же серебра, увенчанная огранённым кристаллом горного хрусталя размером с голубиное яйцо. Такие вещи не покупают в обычных магазинах. Их заказывают у лучших ювелиров, подолгу выбирают дизайн, ждут месяцами, чтобы получить эксклюзивную вещь, которой можно хвастаться перед друзьями на охоте или на скачках.

— Подарок моей невесты, — сказал лорд Сесил, и в его голосе не было тепла. — Леди Эвелин Кроуфорд. К началу охотничьего сезона. Она сказала, что хочет, чтобы я всегда помнил о ней, когда буду вдали от дома. Чтобы каждый глоток воды напоминал мне о её заботе. Он горько усмехнулся.

— Я и помню, Томас. Каждый глоток. Только не о заботе — о смерти. Он провёл языком по пересохшим губам, облизнул их, но это не помогло — через секунду они снова стали сухими, потрескавшимися, почти как у мумии.

— Стоит мне сделать глоток из этой фляги, через минуту рот превращается в пустыню. Язык распухает, горло пересыхает так, что невозможно проглотить слюну. Сердце начинает колотиться, как бешеное, в висках стучит, в глазах темнеет. Я пью снова, думая, что вода была слишком холодной или слишком тёплой, что это просто реакция организма на жару. Но становится только хуже. С каждым глотком — хуже. Он замолчал, переводя дыхание. Руки его дрожали — мелкой, непрерывной дрожью, которую он не мог остановить.

— Вчера я выпил почти всю флягу за час. Целый литр воды, Томас. Целый литр! И к вечеру меня вырвало желчью, я потерял сознание, и слуги нашли меня в гардеробной с пеной на губах. Врач сказал — солнечный удар. Перегрелся, мол, на скачках. А я даже не был на скачках. Я сидел дома, в прохладной гостиной, и пил воду из этой чёртовой фляги! Он вскочил, заметался по лавке, заставив звенеть карманные часы на стеллажах.

— Я не пью ни из чего другого! Только из неё! Потому что боюсь, что если перестану, то сойду с ума от жажды. И если это продолжится, я действительно сойду с ума. Или умру. И никто — слышите, никто! — не сможет объяснить почему. Он остановился перед Треддом, тяжело дыша, и посмотрел на старика почти с мольбой.

— Скажите мне, что это я схожу с ума. Что это моя болезнь, моя наследственность, мои нервы. Скажите, что фляга здесь ни при чём. И я поверю. Мне нужно, чтобы кто-то сказал мне, что я не жертва заговора, что моя невеста не хочет моей смерти, что мир не сошёл с ума окончательно.

Томас Тредд молчал долго. Так долго, что тишина в лавке стала почти осязаемой, плотной, как июльский воздух снаружи. Часы тикали, отсчитывая секунды, и каждая секунда была тяжелее предыдущей. Потом он медленно поднялся, подошёл к фляге и взял её в руки. Не для того, чтобы рассмотреть — он уже видел достаточно. Он взял её, чтобы почувствовать. Вес, баланс, тепло, которое она впитала от ладоней лорда Сесила.