ЦЕНА СВОБОДЫ. СЕЗОН 2. Толстиков. Часть 4. Папка доказательств. Том 11. Свидетели чужой правды

— Что?

— То, что происходит.

Павел убрал ладонь.

На странице было несколько строк.

Лина успела прочитать только дату.

— Иногда, — сказал он.

— Можно посмотреть?

Он подумал.

Потом закрыл тетрадь.

— Пока нет.

— Хорошо.

— Ты не обиделась?

— Нет. Это твоё.

Павел внимательно посмотрел на неё, словно проверяя, действительно ли она согласна с собственными словами.

— А если понадобится?

— Что?

— Если понадобится показать, как всё было.

— Тогда решишь сам.

— А если я решу неправильно?

Лина подошла и положила руку ему на плечо.

— Ты ребёнок. Ты не должен принимать правильные для суда решения.

— А какие должен?

— Правильные для себя.

— Это какие?

Она не нашла простого ответа.

— Те, после которых тебе не придётся предавать себя.

Павел нахмурился.

— Ещё сложнее сказала.

Лина улыбнулась.

— Тогда пока просто храни тетрадь.

— В синюю папку не положишь?

— Без твоего разрешения — нет.

— А если Алексей найдёт?

— Здесь он её не найдёт.

— Ты уверена?

Она хотела сказать «да».

Но обещания снова оказалось слишком большим.

— Мы придумаем безопасное место.

Павел открыл нижний ящик стола.

Там лежала синяя машинка с отклеенным колесом.

Та самая, которую они вывезли из дома вместе с документами.

Он положил тетрадь под неё.

— Здесь.

— Почему?

— Он никогда не считал игрушки важными.

Лина смотрела на машинку.

Когда-то среди документов они прятали игрушку.

Теперь среди игрушек прятали свидетельство.

— Спокойной ночи, — сказала она.

— Спокойной.

Она закрыла дверь, оставив маленькую щель.

Павел тут же встал и закрыл её до конца.

Лина услышала щелчок.

И не попросила открыть.

Ночью ей приснился дом.

Не тот, из которого они уехали.

Другой.

Прозрачный.

Стены были сделаны из толстого стекла. Через них Лина видела все комнаты сразу.

В первой стояла Галина Сергеевна с тарелкой яблочного пирога.

Во второй — Ирина с телефоном в руке.

В третьей — сестра Лины, прижимавшая к груди стопку сообщений.

В четвёртой — воспитательница возле ряда детских шкафчиков.

В пятой — технический специалист перед светящимся экраном.

В шестой стоял Павел.

Он держал закрытую тетрадь.

Все что-то говорили.

Лина видела, как движутся их губы.

Но не слышала ни слова.

Она подошла к стеклу и постучала.

Галина Сергеевна не повернулась.

Лина ударила сильнее.

Никто не услышал.

Из коридора появилась девочка.

Она была старше, чем в прежних снах.

Или Лине только показалось.

На ней было светлое платье, а в руках — лист бумаги.

— Почему они молчат? — спросила Лина.

— Они говорят.

— Я не слышу.

— Стены не пропускают звук.

— Тогда нужно открыть двери.

— Их нет.

Лина осмотрела прозрачные перегородки.

Ни ручек.

Ни замков.

Только цельные стеклянные листы.

— Как они выйдут?

— По одному.

— Куда?

Девочка указала на дальний конец коридора.

Там находилась белая дверь.

Возле неё сидел человек за столом.

Лица не было видно.

Перед ним лежала тонкая папка.

Первая комната открылась.

Галина Сергеевна вышла и протянула человеку лист.

Он прочитал.

Оторвал нижнюю половину.

Верхнюю положил в папку.

Галина Сергеевна попыталась что-то объяснить, но дверь уже закрылась.

Следующей вышла Ирина.

Её лист тоже разделили пополам.

Потом сестра.

Воспитательница.

Специалист.

Каждый отдавал часть правды.

Каждому возвращали то, что посчитали лишним.

— Почему он рвёт страницы? — спросила Лина.

— Оставляет только то, что видел каждый.

— Но они связаны.

— Он не видит связи.

— Тогда я покажу.

Лина шагнула к белой двери.

Стеклянная стена преградила путь.

— Как мне туда попасть?

Девочка подняла свой лист.

На нём был нарисован план дома.

Все комнаты.

Все стены.

Все люди.

Тонкие линии соединяли их между собой.

— Дай мне, — попросила Лина.

Девочка не протянула лист.

— Сначала ответь.

— На что?

— Кто из них видел весь дом?

Лина посмотрела на комнаты.

— Никто.

— Тогда откуда ты знаешь, что это дом?

— Потому что вижу его целиком.

— А тот человек у двери?

— Видит только листы.

— Значит, что ты должна ему принести?

— План.

Девочка улыбнулась.

— Не чужую правду.

— А какую?

— Общую.

Она передала лист Лине.

В ту же секунду в каждой комнате загорелась красная точка.

Раз.

Два.

Три.

Потом десятки.

Они отражались в стекле, множились и превращали прозрачный дом в одну большую камеру.

Лина прижала план к груди.

— Они увидят меня.

— Уже видят.

— Тогда как я донесу его?

— Не прячься.

— Но они отнимут.

— Сделай копии.

Стекло вокруг треснуло.

Лина проснулась.

В комнате было темно.

Телефон показывал три часа семнадцать минут.

Лина лежала неподвижно и прислушивалась.

Юля дышала рядом.

За стеной работал холодильник.

Где-то наверху прошли по комнате.

Обычные ночные звуки.

Потом раздался тихий стук.

Один удар.

Пауза.

Второй.

Лина села.

Звук шёл из комнаты Павла.

Она подошла к двери и постучала дважды.

Внутри зашевелились.

— Мам?

— Я здесь.

— Что случилось?

— Ничего. Спи.

— Ты опять сон видела?

Лина помолчала.

— Да.

— Про девочку?

— Да.

Дверь открылась.

Павел стоял растрёпанный, сонный, в слишком большой футболке.

— Что она сказала?

— Что каждый видел только одну комнату.

— А ты?

— Я должна показать весь дом.

— Как?

— Пока не знаю.

Павел потёр глаза.

— Положи листы рядом.

Лина вспомнила его дневной вопрос.

— Положу.

— Тогда будет видно.

Он закрыл дверь.

Лина вернулась на кухню.

Включила маленькую лампу.

Открыла синюю папку.

Достала список свидетелей и провела линии между именами.

Галина Сергеевна была связана с ложным заявлением.

Заявление — с требованием передать Юлю.

Требование — с графиком общения.

График — с исполнительным производством.

Ирина была связана со вторым декабря.

Второе декабря — с угрозой найти адрес.

Адрес — с прослушиванием.

Прослушивание — с ноутбуком.

Ноутбук — со словами Алексея, которые он не мог знать.

Воспитательница была связана с садом.

Сад — с запросами.

Запросы — с фиксацией появлений и отсутствий.

Фиксация — с новыми заявлениями.

Павел был связан со старым домом.

Дом — с камерами.

Камеры — с контролем.

Контроль — со всем остальным.

Получилась не таблица.

Карта.

В середине Лина написала:

Не отдельные конфликты. Один способ сохранять влияние.

Сфотографировала страницу.

Отправила копию на новый электронный адрес.

Ещё одну — Ирине.

Потом распечатала на домашнем принтере.

Оригинал положила в синюю папку.

Копию — в папку с медицинскими документами.

Ещё одну спрятала под дном ящика с детскими вещами.

Она вспомнила слова девочки:

«Сделай копии».

В четыре утра телефон снова загорелся.

Алексей прислал сообщение:

МОЖЕШЬ СОБИРАТЬ КОГО УГОДНО. НИКТО ИЗ НИХ НЕ ЗНАЕТ, ЧТО БЫЛО НА САМОМ ДЕЛЕ.

Лина прочитала.

Раньше она начала бы отвечать.

Написала бы, что Галина Сергеевна знает про детей.

Что Ирина видела машину.

Что воспитательница наблюдала Юлю.

Что специалист обнаружил программу.

Что Павел жил с ними.

Попыталась бы убедить Алексея в очевидном: люди не обязаны видеть всё, чтобы каждый из них подтвердил свою часть.

Теперь Лина не стала объяснять.

Сделала скриншот.

Распечатала сообщение.

Внизу поставила дату и время.

Положила лист в папку первым.

Алексей хотел заранее доказать, что ни одному свидетелю нельзя верить.

Но тем самым подтвердил другое.

Он боялся не того, что люди солгут.

Он боялся, что каждый из них скажет правду.

Свою.

Неполную.

Увиденную из одной комнаты.

Лина закрыла папку.

Теперь ей предстояло сделать так, чтобы из отдельных комнат снова получился дом.

Глава 12. Заинтересованное лицо

Елизавета приехала раньше назначенного времени.

Когда Лина вошла в коридор, сестра уже сидела возле кабинета, положив на колени прозрачную папку с документами.

— Ты давно здесь?

— Минут десять.

— Почему не написала?

— Не хотела отвлекать.

Лина села рядом.

Коридор был узким и слишком светлым. Белые стены, серые двери, пластиковые стулья, объявления под стеклом. Возле каждого кабинета — табличка с номером и фамилией сотрудника.

На стене напротив висел плакат:

РЕБЁНОК ИМЕЕТ ПРАВО НА СЕМЬЮ.

Под надписью улыбались мужчина, женщина и девочка лет пяти.

У всех троих были одинаковые белые зубы.

Лина отвернулась.

— Ты всё принесла? — спросила она.

— Переписку. Фотографии. Копию билета, когда приезжала к вам после переезда. Выписку с работы, чтобы подтвердить даты.

— Тебя могут спросить не об этом.

— А о чём?

— Почему ты мне веришь.

Елизавета посмотрела на неё.

— Потому что ты моя сестра.

— Вот именно.

— Это теперь нарушение?

— Нет. Но они скажут, что ты заинтересована.

— Я заинтересована.

— Лучше так не говорить.

— Почему?

— Потому что потом это запишут.

— А что я должна ответить? Что мне всё равно?

Лина опустила взгляд на прозрачную папку.

Внутри лежали распечатки, фотографии и несколько листов, исписанных рукой Елизаветы.

— Просто рассказывай только то, что видела сама.

— Ты уже говорила.

— Не пересказывай мои слова как свои.

— Я понимаю.

— Если чего-то не помнишь, так и скажи.

— Хорошо.

— Не предполагай.

— Лина.

— Что?

— Я не ребёнок.

— Знаю.

— Тогда перестань инструктировать меня так, будто я могу всё испортить.

Лина замолчала.

Елизавета подождала, затем смягчила голос:

— Я понимаю, почему ты нервничаешь. Но я не собираюсь придумывать. Мне достаточно того, что я действительно видела.

— Иногда этого оказывается недостаточно.

— Тогда проблема не в моих словах.

Дверь кабинета открылась.

Вышла женщина с папкой под мышкой.

— Порошина Елизавета Андреевна?

Елизавета поднялась.

— Да.

— Проходите.

Лина тоже встала.

— А вы ожидайте здесь.

— Я могу присутствовать?

— Пока опрашивается свидетель — нет.

Сотрудница посмотрела в бумаги.

— Вас вызовут отдельно.

Елизавета быстро коснулась руки сестры.

— Всё нормально.

Дверь закрылась.

Лина осталась в коридоре.

Она выбрала стул напротив кабинета.

Отсюда было видно только матовое стекло в верхней части двери. За ним перемещались тени.

Одна принадлежала Елизавете.

Другая — сотруднице.

Иногда появлялась третья.

Лина не знала, кто ещё находился внутри.

Из-за двери доносились голоса, но слова разобрать было невозможно.

Она открыла телефон.

Новых сообщений от Алексея не было.

Последнее пришло ночью:

НИКТО ИЗ НИХ НЕ ЗНАЕТ, ЧТО БЫЛО НА САМОМ ДЕЛЕ.

Лина сохранила его в отдельную папку и больше не отвечала.

Теперь экран молчал.

Это тревожило сильнее.

Когда Алексей писал, она хотя бы понимала, чем занято его внимание. Когда замолкал, начинала представлять, кому звонит и какую версию событий рассказывает.

По коридору прошёл мужчина в форме.

Остановился возле окна, ответил на звонок:

— Да, материалы поступили. Нет, сегодня не успеем. Завтра посмотрю.

Материалы.

Так называлась чья-то жизнь после того, как попадала в учреждение.

Лина посмотрела на прозрачную папку, оставшуюся у Елизаветы.

Там были фотографии первых недель после переезда.

На одной Юля спала у сестры на руках.

На другой Павел сидел на полу новой квартиры и собирал маленький стеллаж.

На третьей Лина стояла возле окна.

Она не помнила, что её фотографировали.

На снимке Лина смотрела во двор, отодвинув штору двумя пальцами. Тело было напряжено, будто за стеклом находилась не обычная парковка, а человек, которого она ждала.

Елизавета написала на обороте дату.

Через четыре дня после отъезда.

В те дни Лина ещё не могла спокойно войти в подъезд.

Сначала осматривала двор.

Потом звонила Павлу и просила не открывать дверь.

Поднималась на нужный этаж, но проходила мимо квартиры, чтобы проверить лестничную площадку.

Возвращалась.

Дважды дёргала ручку после того, как закрывала замок.

Ночью вставала каждые полчаса.

Всё это видела сестра.

Но как доказать страх?

Сфотографировать женщину у окна было недостаточно.

Рассказать о бессоннице — тоже.

Алексей мог сказать, что Лина всегда была тревожной.

Что сама себя запугала.

Что Ирина и родственники усиливали её страх.

Что переезд стал стрессом по её собственной вине.

Любое последствие можно было отделить от причины.

За дверью голос Елизаветы стал громче.

Лина различила:

— Нет. Она не запрещала.

Потом снова ничего.

Через несколько минут:

— Я это видела.

И ещё:

— Потому что находилась рядом.

Лина сцепила пальцы.

Не вмешиваться.

Не стучать.

Не пытаться услышать больше.

Сестра говорила сама.

Именно этого Лина хотела.

Почему же ей казалось, что за закрытой дверью происходит что-то, что она обязана контролировать?

Потому что слишком долго Алексей контролировал любую версию событий первым.

Он говорил соседям, почему Лина уехала.

Объяснял родственникам, почему она не отвечает.

Сообщал сотрудникам, что мать препятствует общению.

Приезжал к пустому дому и фиксировал отсутствие ребёнка.

Подавал заявление, прежде чем Лина узнавала, что должна оправдываться.

Пока она пыталась понять, что произошло, его объяснение уже лежало на чьём-то столе.

Теперь за дверью впервые звучала не его версия.

И Лина боялась, что её снова сократят до нескольких удобных строк.

Елизавету спросили, когда именно она узнала об отъезде.

— До или после того, как сестра покинула место проживания? — уточнила сотрудница.

— Она сказала, что собирается уехать, за несколько дней.

— Значит, переезд планировался заранее?

— Да.

— Почему?

— Потому что она боялась, что Алексей не позволит ей уехать.

За столом сидели две женщины.

Одна задавала вопросы.

Вторая печатала.

У окна находился мужчина, которого Елизавете не представили. Он просматривал бумаги и почти не поднимал головы.

— На чём основывался её страх?

— На поведении Алексея.

— Каком именно?

— Камеры. Контроль телефона. Требования отчитываться. Крики. Деньги.

Пальцы второй женщины остановились над клавиатурой.

— Вы лично присутствовали при этом?

— Не при всём.

— Тогда рассказывайте только о том, что наблюдали сами.

Елизавета посмотрела на Линины фотографии.

— Я приезжала к ним.

— Когда?

Она назвала несколько дат.

— Что происходило в вашем присутствии?

— Алексей проверял камеры с телефона. Спрашивал Лину, почему Павел закрывал дверь. Хотя сам находился не дома.

— Откуда вам известно, что он спрашивал именно из-за камеры?

— Он сказал: «Я видел, что дверь закрывали».

— Может быть, ему сообщил кто-то другой?

— Кто?

— Я задаю вопросы.

— Тогда нет. Не знаю, мог ли сообщить кто-то другой.

Женщина кивнула.

— Продолжайте.

— Лина постоянно следила за телефоном. Когда он звонил, сразу менялась.

— Что значит «менялась»?

— Напрягалась. Старалась говорить ровно. Если рядом были дети, уходила в другую комнату.

— Это ваша оценка её состояния?

— Я видела, как у неё дрожали руки.

— Когда именно?

Елизавета назвала приблизительное время.

— Точную дату помните?

— Нет.

Клавиши снова застучали.

— Что ещё?

— Однажды он позвонил и спросил, почему мы долго сидим на кухне.

— Вы лично слышали его слова?

— Телефон был на громкой связи.

— Почему?

— Лина держала Юлю и не могла прижать телефон к уху.

— Дословно помните?

— Он спросил: «Что вы там расселись?»

— Возможно, интересовался, когда будет готов ужин?

Елизавета посмотрела на сотрудницу.

— Возможно. Но его не было дома.

— Вопрос не в том, находился ли он дома. Вы утверждаете, что этот звонок связан с видеонаблюдением. Подтвердить это можете?

— Он видел их через камеру.

— Он сам так сказал?

Елизавета задумалась.

Тогда это казалось очевидным.

Камера находилась под потолком.

Алексей смотрел её с телефона.

Позвонил сразу после того, как женщины долго сидели за столом.

Но произносил ли он прямо: «Я смотрю на вас через камеру»?

— Нет, — сказала она. — В тот раз прямо не сказал.

— Значит, это ваше предположение?

— Основанное на том, что камера была направлена на стол.

— Камера была установлена открыто?

— Да.

— Ваша сестра знала о ней?

— Знала.

— Возражала?

— Да.

— Вы лично слышали её возражения?

— Она говорила мне.

— Не ему?

Елизавета почувствовала раздражение.

— Я не присутствовала при каждом их разговоре.

— Именно поэтому прошу отделять то, что вы видели, от того, что знаете со слов сестры.

Мужчина у окна перелистнул страницу.

Елизавета заставила себя говорить спокойнее:

— Я видела камеру. Видела, как Алексей смотрел записи. Слышала его звонок после того, как мы сидели на кухне. Видела реакцию Лины. Это то, что я наблюдала сама.

— Хорошо.

Вторая женщина продолжила печатать.

— После переезда вы находились рядом с сестрой?

— Да.

— Как часто?

— Почти каждый день в первую неделю. Потом несколько раз в неделю.

— По собственной инициативе?

— Конечно.

— Сестра просила вас приезжать?

— Иногда.

— Почему?

— Она боялась оставаться одна.

— Чего именно боялась?

— Что Алексей найдёт адрес и приедет.

— Он приезжал?

— В первые дни — нет.

— Значит, страх не реализовался?

Елизавета несколько секунд смотрела на женщину.

— Вы спрашиваете, был ли страх обоснован, если он не приехал сразу?

— Я спрашиваю только о фактах.

— Факт в том, что она боялась.

— Это её эмоциональное состояние.

— Которое я видела.

— Опишите, что именно наблюдали.

Елизавета перечислила:

— Проверяла замки. Смотрела в окно. Просила не включать основной телефон в квартире. На незнакомые машины реагировала так, будто это он. Ночью почти не спала. Несколько раз просыпалась от шагов в подъезде.

— У неё раньше наблюдалась тревожность?

— Не такая.

— Вы врач?

— Нет.

— Психолог?

— Нет.

— Значит, оценить её психическое состояние профессионально не можете?

— Я её сестра.

Сотрудница посмотрела на неё поверх очков.

— Именно.

Одно слово.

Но Елизавета услышала в нём то, о чём предупреждала Лина.

Не близость.

Не многолетнее знание человека.

Не возможность заметить изменение там, где посторонний ничего не увидит.

Заинтересованность.

— Да, — сказала Елизавета. — Именно поэтому я знаю, какой она была раньше.

— Однако профессионального заключения предоставить не можете.

— Не могу.

— После переезда сестра препятствовала общению отца с ребёнком?

— Нет.

— Откуда вам известно?

— Я присутствовала при видеозвонках. Видела переписку. Она предлагала встречи в безопасном месте.

— Сколько видеозвонков вы видели лично?

— Два.

— А сколько всего их было?

— Не знаю.

— При скольких встречах отца с ребёнком присутствовали?

— При одной.

— Значит, вы не можете утверждать, что препятствий не было в другие дни?

— Я могу сказать, что она не собиралась запрещать общение.

— О намерениях сестры вам известно с её слов?

— И по её действиям.

— По двум видеозвонкам и одной встрече?

— По тому, что она постоянно пыталась договориться.

— Переписку между сторонами вы видели полностью?

Елизавета замолчала.

Полностью — нет.

Лина показывала отдельные сообщения.

Некоторые пересылала.

Другие читала вслух.

Но телефон всё время оставался у неё.

— Не полностью, — ответила Елизавета.

— Тогда на каком основании утверждаете, что инициатором конфликтов являлся отец ребёнка?

— Я не говорила, что он был инициатором каждого конфликта.

— А чего вы хотите добиться своими показаниями?

Вопрос прозвучал неожиданно.

— Ничего.

— Вы пришли по просьбе сестры?

— Да.

— Она объяснила, какие обстоятельства необходимо подтвердить?

— Объяснила, о чём могут спросить.

— Перед приходом вы обсуждали содержание объяснений?

— Конечно.

— Значит, согласовали позицию?

— Нет.

— Но сестра рассказала, какие именно факты считает важными?

— Да.

— Передала вам документы?

— Некоторые.

— Попросила подтвердить, что опасалась отца ребёнка?

— Она не просила подтверждать. Я это видела.

— Вы заинтересованы в том, чтобы доводы сестры были признаны обоснованными?

Елизавета вспомнила предупреждение Лины.

Лучше не говори, что заинтересована.

Она могла ответить правильно.

Формально.

Сказать, что не имеет личной заинтересованности в исходе.

Что пришла исключительно сообщить известные ей обстоятельства.

Но перед глазами снова возникла фотография Лины у окна.

Павел, проверяющий замок.

Юля, которая просыпалась ночью после возвращения.

— Да, — сказала Елизавета. — Заинтересована.

Женщина, печатавшая текст, подняла голову.

— В чём выражается ваша заинтересованность?

— В том, чтобы моя сестра и дети были в безопасности.

— То есть вы поддерживаете её позицию?

— Я поддерживаю не позицию. Я поддерживаю человека, которого знаю всю жизнь.

— Считаете отца ребёнка опасным?

— Считаю его поведение опасным.

— Вы лично видели, как он причинял ребёнку вред?

— Физический?

— Любой.

Елизавета подумала о Павле.

О том, как мальчик прислушивался к звукам за дверью.

О Юле, которая ещё не могла объяснить, что чувствует.

О Лине, которая после каждого сообщения пыталась понять, является ли фраза угрозой или ей снова кажется.

— Я видела последствия, — ответила Елизавета.

— Какие?

— Страх.

— У кого?

— У Лины. У Павла.

— Юля боялась отца?

— Я не могу этого утверждать.

— Значит, в отношении общего ребёнка негативных последствий лично не наблюдали?

— Я видела, как она плохо спала после некоторых встреч.

— У детей бывают нарушения сна по разным причинам.

— Я знаю.

— Обращались к врачу?

— Лина обращалась.

— Медицинские документы у вас есть?

— Нет.

— Тогда вернёмся к тому, что вы наблюдали лично.

Елизавета посмотрела на прозрачную папку.

Она принесла десятки листов.

Но пространство допустимого рассказа становилось всё уже.

Лину вызвали через сорок минут.

Елизавета вышла первой.

Лицо у неё было спокойным, только пальцы слишком крепко держали папку.

— Как прошло? — спросила Лина.

— Потом.

Из кабинета выглянула сотрудница:

— Порошина Надежда Александровна, проходите.

— Мы можем сначала прочитать её объяснение?

— После оформления.

— Она подписала?

Елизавета покачала головой.

— Ещё нет.

— Тогда я подожду с ней.

Сотрудница недовольно посмотрела на часы.

— Хорошо. Ознакомьтесь и подпишите. Потом пригласим вас.

Она протянула несколько листов.

Сёстры отошли к подоконнику.

Елизавета начала читать.

Уже в первом абзаце стояло:

«Являюсь родной сестрой Порошиной Н.А., поддерживаю с ней близкие отношения».