Осень, когда мы ожили

Небольшой кабинет при церкви, где Дэниел разговаривал с прихожанами наедине, был удивительно живым для такого места. В нём не было той строгости, которую обычно ожидаешь от комнаты для личных бесед: свет падал мягко, на подоконнике стоял крошечный горшок с каким-то растением, которое вопреки всем законам ухода выглядело вполне довольным жизнью, а стул напротив слегка поскрипывал, словно стал таким под тяжестью людских проблем.

Отец Дэниел сидел, слегка наклонившись вперёд, и машинально перебирал в пальцах небольшой крестик на цепочке, просто чтобы занять руки, пока слушал человеческие истории. В его взгляде было то редкое сочетание внимания и лёгкости, которое одновременно обезоруживало и порой даже раздражало.

Каждый раз, когда Дэниел выходил перед прихожанами с проповедью или садился напротив кого-нибудь для личной беседы, он в глубине души представлял себя комиком, который просто работает на другой сцене. Зрители у него тоже были, и, к его счастью, довольно благодарные: он даже иногда проверял на них собственные шутки или вспоминал удачные номера известных комиков, слегка переделывая их под местную жизнь. Правда, если шутка оказывалась неудачной, Дэниел быстро делал серьёзное лицо и ссылался на то, что «не всё смешное должно быть понято сразу». Особенно хорошо эта теория работала, когда никто не смеялся.

Он часто задавал себе вопрос: «А есть ли у меня выбор? Ведь я проповедаю человеческий выбор, а есть ли он у меня?»

Звук открывающейся двери прервал его размышление, и в проёме появилась Роуз.

Она вошла так, будто несла на себе весь вес собственных убеждений. Платье на ней, как всегда, было безупречно скромным, несмотря на тайное желание Роуз хотя бы иногда выглядеть заметнее.

Её лицо казалось почти неподвижным. Слегка вздёрнутый нос, волнистые волосы, собранные в аккуратный пучок, и строгий взгляд прекрасно дополняли образ женщины, привыкшей держать под контролем и внешность, и эмоции. Дэниел знал этот характер лучше многих: Роуз приходила к нему довольно часто.

Она аккуратно села напротив, сохраняя привычно серьёзное выражение лица, словно и здесь продолжала играть хорошо выученную роль.

— Отец Дэниел… — начала она, и в голосе уже слышалось внутреннее недовольство самой собой.

Он поднял на неё взгляд и, чуть прищурившись, будто пытаясь угадать причину её прихода, мягко сказал:

— Роуз, вы сегодня выглядите так, будто подготовили обвинительный список, — мягко заметил Дэниел.

Она на секунду замерла, явно не ожидая такого начала.

— У меня серьёзная проблема, — сухо ответила она.

— Я полагал, — кивнул он, — что серьёзные истории с платьями у нас уже закончились.

Она проигнорировала это, но уголок её губ на мгновение дрогнул быстрее, чем она успела его остановить.

— Я не могу… перестать покупать платья! — громко разрыдалась мисс Роуз.

— У меня зависимость, отец Дэниел! За-ви-си-мость!

Дэниел не удивился: история с платьями продолжалась уже не первый день.

— Хорошее начало, — сказал он с улыбкой. — Обычно люди начинают с более скучных вещей, а тут сразу слёзы.

Она нахмурилась.

— Я не шучу. Мне уже… стыдно. У меня их слишком много. Я их не ношу. Я просто… покупаю, — продолжала Роуз, шмыгая носом и вытирая слёзы аккуратным носовым платком с вышивкой.

Он наклонил голову, внимательно её рассматривая.

— То есть у вас появилось хобби? — предположил отец Дэниел с улыбкой.

Она резко посмотрела на него.

— Это ещё не всё! — продолжала Роуз.

— Так, продолжайте, — спокойно ответил он.

Она отвела взгляд.

— Я заметила, что каждый раз, когда захожу в магазин, платья будто разговаривают со мной: «Купи меня, примерь меня». Я нездорова, отец Дэниел! — Она вгляделась в его лицо, словно искала там подтверждение серьёзности своей беды. — А ещё… ещё больше половины платьев из моего гардероба я, скорее всего, вообще никогда не надену!

За годы служения Дэниел успел услышать многое: истории о платьях, соседях, собаках, коллегах и семейных ссорах. Но за самыми разными жалобами нередко скрывалось одно и то же — человек был недоволен собственной жизнью, не замечал настоящей причины и поэтому старательно искал виноватых где-нибудь снаружи.

— И у меня уже нет места в гардеробе, — с тихим возмущением добавила она, почти не глядя на него.

Он улыбнулся, но не насмешливо, а скорее с пониманием, услышав в её голосе настоящее сожаление.

— Вам нравятся все платья, которые вы купили? — мягко спросил он.

Она вздохнула.

— Конечно! Они идеальны.

— Попробуйте в следующий раз сначала поговорить с платьем, а уже потом решать, стоит ли его покупать, — предложил он, слегка наклонившись вперёд.

Она бросила на него взгляд, в котором смешались возмущение и удивление.

— Вы издеваетесь?

— Немного, — честно ответил он. — Но исключительно в терапевтических целях.

Она попыталась сохранить строгость, но внутри уже что-то дало сбой и напряжение начало уходить.

— Как только увидите особенно настойчивое платье, скажите ему: «Я приду за тобой в следующий раз, обещаю».

Роуз удивлённо подняла глаза. Уголки её губ дрогнули, и на лице появилось что-то очень похожее на улыбку, хотя сама она, вероятно, предпочла бы это отрицать.

— А ещё, Роуз, ваше желание скупить половину магазина наверняка о чём-то говорит. Когда вы в последний раз чувствовали настоящую радость?

— Отец Дэниел, о чём вы? Я всегда радуюсь. Я абсолютно счастливый человек, поверьте мне, — сказала она, убирая платок в карман и стараясь скрыть лёгкое возмущение.

— Вам виднее, Роуз.

— Знаете, вчера я видела мистера Хиггинса, — почти шёпотом произнесла она, словно надеялась, что Бог не услышит. — Решил жениться в семьдесят два! Вот у кого точно радости навалом.

— И что в этом необычного?

— В его-то возрасте?

— Возможно, он устал быть один и решил найти человека, с которым хотя бы будет о чём спорить за завтраком, — пошутил Дэниел. На этот раз Роуз не выдержала и тихо рассмеялась, почти украдкой прикрывая рот ладонью, словно проверяла, действительно ли ей это позволено.

— Отец Дэниел, вы опять на что-то намекаете?

— Что вы. Священники не намекают. Просто некоторые вещи приятнее делить с кем-то: танцы, споры, походы в ресторан в красивом платье… даже яблочный пирог. Подумайте об этом.

Роуз смутилась, и это выдал лёгкий румянец на её лице.

— Меня вполне устраивает моё положение дел, и я абсолютно счастлива в одиночестве, — твёрдо сказала Роуз, хотя к концу фразы голос слегка дрогнул.

— Просто подумайте об этом, — с улыбкой ответил Дэниел, радуясь румянцу на её лице как доказательству того, что под привычной строгостью всё ещё много живого.

Роуз встала медленно, на её лице всё ещё сохранялась привычная серьёзность, но где-то под ней уже пряталось что-то лёгкое.

У самой двери она остановилась, будто хотела что-то сказать, но передумала.

И всё же, когда она вышла, на её лице была улыбка.

«Пожалуй, меня уже трудно будет чем удивить», — подумал Дэниел и приготовился к следующему вошедшему.

Казалось, очередь к Дэниелу не закончится никогда. Люди заходили один за другим и не спешили выходить. Истории у всех были разные, но за многими из них скрывалось одно и то же: люди почему-то стеснялись собственного счастья.

— Отец Дэниел… — начал мистер Хиггинс. — Боюсь, люди меня осудят.

— Артур, в Гринвуде люди осуждают даже соседские газоны.

Старик тяжело вздохнул.

— Я женюсь.

Дэниел поднял брови.

— Ну слава Богу. А я уже приготовился к чему-то действительно страшному.

— Мне семьдесят два. Это неслыханно! — зажмурив глаза, сказал мистер Хиггинс.

— И что?

— В моём возрасте люди покупают лекарства, а не обручальные кольца.

— Зато у вас есть шанс принимать лекарства не в одиночестве.

Мистер Хиггинс тихо усмехнулся, опуская взгляд.

— Вы чувствуете себя счастливым?

— Конечно! Как будто мне снова тридцать и я заново начинаю жизнь! — возбуждённо ответил мистер Хиггинс.

— Вот и отлично! И потом, любви, к счастью, всё равно, сколько вам лет, а вот вашим коленям — нет, — усмехнулся Дэниел. — Не забудьте про ежедневную зарядку!

Следом в кабинет почти ворвался Гарольд Грин и всем весом рухнул на уже порядком измученный скрипучий стул.

— Отец Дэниел… я уезжаю.

Дэниел спокойно поднял взгляд. Гарольд выглядел заметно взволнованным.

— Надеюсь, хотя бы не прямо сейчас.

— Я серьёзно! — Гарольд снова взъерошил волосы. — Мне нужно всё поменять. Этот город меня душит! Я больше так не могу!

— Гарольд, тебя душит не город. Ты просто устал от собственных «гениальных идей».

— Вот поэтому я и уезжаю! В новом городе всё будет иначе, — пробормотал Гарольд, нервно подёргивая ногой.

— Конечно. Там будут другие улицы, дома, кофейни… и тот же Гарольд Грин с тревожным лицом и неоплаченными счетами.

— Вы не понимаете! — Он всплеснул руками. — Здесь у меня ничего не получилось.

— Гарольд, давай честно: почему тебя постоянно тянет что-то начинать и не заканчивать?

Гарольд открыл рот… и замолчал.

— Вот видишь, — мягко сказал Дэниел. — Ты меняешь идеи чаще, чем мы видимся с тобой.

Гарольд нервно потёр лицо ладонями.

— Мне кажется, если я останусь здесь, то так и проживу всю жизнь… разговаривая о несбыточных мечтах.

На этот раз Дэниел улыбнулся уже теплее.

— Это, кстати, первая умная мысль за весь разговор.

Гарольд тихо усмехнулся.

— Так мне не уезжать?

— Решать тебе. Иногда человеку действительно полезно сменить место. Но, Гарольд… — Дэниел слегка наклонился вперёд. — Новый город не сможет сделать за тебя новую жизнь. Причина твоих неудач не в Гринвуде. Ты словно всё время убегаешь от самого себя. Как думаешь, чего тебе на самом деле не хватает?

Гарольд задумался и снова дёрнул себя за волосы.

— Знаете, ещё какое-то время назад я бы сказал, что хочу успешный бизнес, дружную семью, детей, собаку… — В голосе Гарольда звучали неуверенность и усталость. — Но сейчас я уже не могу так сказать. Я устал.

— А как насчёт того, чтобы начать просто жить вместо бесконечного построения планов на будущее?

Гарольд задумчиво молчал.

Дэниел внимательно посмотрел на него, а затем неожиданно кивнул:

— Хорошо. Тогда у меня есть для тебя задание перед переездом!

Гарольд устало поднял глаза.

— Какое ещё задание?

— Поживи три месяца без всяких идей.

— Что?..

— Ни бизнеса. Ни кофейни. Ни книги. Ни фермы с альпаками, о которой ты говорил прошлой зимой.

— Я не говорил про альпак.

— Гарольд, ты два часа рассказывал мне, что «ферма с альпаками очень перспективная идея».

Гарольд тихо простонал и снова дёрнул себя за волосы.

— И что мне делать эти три месяца?

Дэниел пожал плечами.

— Мой посуду, спи по ночам, больше гуляй, занимайся спортом, читай книги, начни изучать язык, в конце концов закончи хотя бы одно из тех дел, которые когда-то бросил… В общем, попробуй пожить как обычный человек, не заботясь каждую минуту о своём «успешном» будущем.

На несколько секунд повисла тишина.

А потом Гарольд неожиданно рассмеялся:

— Знаете, отец Дэниел… кажется, я наконец понял, чего мне всё это время не хватало: вкуса к жизни. Я просто пропускал её, пока пытался чего-то достичь. А разве нельзя просто жить? — Гарольд произнёс это с таким открытием в голосе, будто только что самостоятельно вывел новую формулу, и по его лицу уже было видно, что внутри начинает рождаться очередной план.

Через минуту дверь кабинета распахнулась так резко, будто Гарольда выпустили на свободу после долгого заключения.

Он буквально вылетел в коридор с совершенно другим лицом, оживлённым и растрёпанным ещё сильнее прежнего и почему-то очень счастливым.

Мисс Бетти Харпер прищурилась поверх своих очков.

— Господи… — пробормотала она. — Он чего такой довольный?

Гарольд, проходя мимо них, вдруг остановился и с неожиданной серьёзностью объявил:

— Всё! С понедельника начинаю новую жизнь!

В коридоре повисла короткая тишина.

А потом из-за двери кабинета раздался спокойный голос отца Дэниела:

— Гарольд, мы же только что договорились, что ты перестанешь планировать!

Очередь взорвалась смехом, а сам Гарольд рассмеялся громче всех и почти вприпрыжку выбежал из церкви, впервые за долгое время выглядя по-настоящему живым.

Лишь Коллинз, бывший школьный инспектор и частый посетитель церковных служб, пробормотал:

— После такой беседы человек вообще-то должен задуматься, а не выбегать отсюда как после циркового представления.

— Он десять лет думал и откладывал жизнь. Видите, к чему это привело? — услышав слова Коллинза, ответила Бетти.

Коллинз бросил на неё короткий недовольный взгляд и вышел из церкви. Бетти знала его сварливый нрав и не придала этому особого значения.

Следующей — и, как надеялся Дэниел, последней — вошла миссис Портер. Её непосредственность и простота всегда немного забавляли его. Мэри удобно устроилась на скрипучем стуле, тяжело вздохнула и сказала:

— Отец Дэниел, — начала она, — у меня проблема.

— Прекрасно, — сказал он. — Я как раз переживал, что что-то сегодня слишком спокойно.

Она улыбнулась, но в глазах было что-то другое.

— У меня дома пустота и тишина! — тихо сказала она.

Он кивнул.

— Так это же здорово! Есть время для медитаций и место для новой мебели! — подшутил Дэниел.

Миссис Портер посмотрела на него так серьёзно, что Дэниел тут же смягчил улыбку и продолжил:

— А, вы про отъезд детей?

— Да… — она вздохнула. — И я понимаю, что это нормально. Я даже горжусь ими. Но… стало тихо. Слишком тихо. Иногда я ловлю себя на том, что разговариваю с котом.

— И что он отвечает? — серьёзно спросил он.

— Что-то на своём, но это неважно, — усмехнулась она.

— Значит, до серьёзной стадии вы ещё не дошли, — сказал он. — Когда кот заговорит с вами на понятном английском, срочно бегите ко мне.

Она рассмеялась, но тут же снова стала серьёзной.

— Я чувствую… пустоту. Как будто я больше никому не нужна.

Он посмотрел на неё внимательно.

— Вы правда думаете, что ваша значимость измерялась количеством людей в доме?

— Ну… раньше я постоянно была кому-то нужна. То детей отвезти, то забрать, потом домашние задания, спортивные секции, семейные поездки… Ах, как мне этого не хватает.

— А сейчас у вас появилась проблема, — сказал он. — У вас слишком много свободного времени!

— Вы так думаете?

— Да. И вы не знаете, чем его заполнить, судя по всему. Потому что раньше всё было занято детьми, заботами и рыбой.

— Рыба была и остаётся важной частью нашей с Марком жизни, — с иронией сказала она.

— Я не сомневаюсь, — кивнул он. — Особенно если она поджарена во фритюре до хрустящей корочки… мм…

Она снова улыбнулась.

— А если серьёзно?

— А если серьёзно, — мягко сказал он, — вы не потеряли смысл. Вы просто впервые за много лет остались наедине с собой и не знаете, чем заполнить освободившееся место. Может быть, сейчас как раз самое время спросить, чего хочется именно вам. Детям вы уже отдали очень много. Теперь можно немного пожить и для себя.

Она засмеялась сквозь слёзы.

— Я боюсь, что просто не знаю, что мне нравится и чего мне хочется, — призналась миссис Портер, опустив глаза с грустной улыбкой.

— Великолепно.

— Что тут великолепного?

— Обычно люди понимают это только к девяноста годам или после третьего брака.

Миссис Портер не смогла удержать смех. Её пухлые щёки порозовели, а спустя минуту она уже задумалась.

— А если я так и не найду, что люблю?

— Миссис Портер, в вашем возрасте люди начинают выращивать растения, танцевать танго или отправляться с супругом в путешествия. В общем, делают всё то, на что раньше не хватало времени, пока дети были маленькими.

— А знаете, вы правы. Я подумаю об этом, — усмехнулась она. — И о растениеводстве, и о путешествиях, хотя Марка никуда не вытащишь из дома.

— Самое главное у вас уже есть — вы сами. Не забывайте об этом. Чтобы стать счастливее, необязательно немедленно привлекать к этому кого-то ещё, хотя хорошая компания, конечно, бывает приятным бонусом.

После этих слов она рассмеялась и не спеша вышла, явно унося с собой новую мысль.

А отец Дэниел остался сидеть, слегка покачивая головой, как будто каждый раз удивлялся одному и тому же: насколько людям легче становится, когда они начинают смотреть на жизнь под новым углом.

Глава 6

Первая встреча

Осень в Гринвуде никогда не приходила резко, как это бывает в больших городах, где люди замечают смену времени года лишь потому, что начинают мёрзнуть по утрам и раздражённо искать прошлогодний шарф. Здесь она появлялась постепенно: красные листья клёнов собирались тонким ковром вдоль центральной улицы, вечера становились длиннее и прохладнее, а окна домов всё раньше светились золотистым светом ламп. Люди доставали тёплые пледы, пекли пироги, обсуждали погоду и задерживались на верандах с чашками горячего какао, наблюдая, как листья кружатся в воздухе.

Но настоящим началом осени в Гринвуде всегда считалась ежегодная ярмарка.

К этому событию город готовился с таким воодушевлением, будто речь шла не о нескольких торговых рядах и музыкальных выступлениях, а как минимум о приезде королевской семьи. За несколько дней до ярмарки жители украшали улицы венками из сухих листьев, тыквами, лентами и фонариками, а на центральной площади появлялись деревянные лавки, от которых с самого утра пахло карамелью, корицей, жареными орехами и чем-то удивительно домашним.

В тот день Гринвуд выглядел особенно красиво. Воздух был прозрачным и прохладным, небо казалось выше обычного, деревья горели красными и золотыми красками, а ветер время от времени подхватывал листья с тротуаров и ненадолго возвращал их в воздух.

Отец Дэниел шёл по центральной улице неторопливо, засунув руки в карманы тёмного пальто, и почти каждые несколько шагов кто-нибудь окликал его.

— Отец Дэниел! Не проходите мимо, попробуйте мой яблочный пирог!

— Если я попробую всё, что мне сегодня предлагают, — отвечал он с улыбкой, — к вечеру вход в церковь придётся расширить.

Люди смеялись.

— Отец Дэниел, как вам моя тыква?

Он остановился, внимательно посмотрел на огромную оранжевую тыкву и серьёзно произнёс:

— Которая? Та круглая оранжевая? — с иронией ответил он.

— Я серьёзно спрашиваю!

— А я, между прочим, серьёзно отвечаю, — с улыбкой сказал Дэниел.

Женщина покачала головой, но улыбнулась.

Жители Гринвуда любили разговаривать с ним так, будто он был одновременно священником, старым другом и слегка непутёвым родственником, который постоянно шутит за семейным столом. Дэниел никогда не создавал вокруг себя ощущения церковной дистанции: рядом с ним люди становились свободнее, в них просыпались задор и лёгкость.

На площади играла музыка. Несколько пожилых пар медленно танцевали возле сцены, а дети бегали между лавками с карамельными яблоками в руках, оставляя за собой липкие следы на одежде друг друга.

Дэниел остановился возле одной из лавок, где дети продавали маленькие осенние поделки: венки, расписные свечи, фигурки из дерева и крошечные стеклянные баночки с засушенными листьями внутри. Над столом висела неровная табличка, явно написанная детской рукой, и именно своей неровностью она почему-то выглядела особенно трогательно.

Он взял со стола маленькую стеклянную баночку, украшенную разноцветными бусинами, внутри которой лежали красные засушенные листья.

— И что это?

— Мы назвали её просто «Осень в Гринвуде», — серьёзно сказал один из детей. — Десять долларов.

— Десять? — переспросил Дэниел. — За банку с листьями?

— Но она красивая, — нахмурился мальчик.

Дэниел посмотрел на баночку ещё раз.

Сквозь тонкое стекло солнечный свет проходил так, что листья внутри казались почти золотыми.

— Это правда, — признался он. — Мне нравится.

Он достал деньги.

— Заворачивайте.

Рядом стояла молодая женщина.

До этого момента Дэниел её почти не замечал, но теперь почему-то задержал взгляд.

Дэниел заметил её не сразу, но взгляд всё равно задержался. На женщине было длинное тёплое пальто цвета тёмной карамели и мягкий зелёный шарф, который ветер всё время пытался сдвинуть с плеч. Она спокойно и терпеливо улыбалась детям, время от времени поправляя выбившуюся рыжую прядь, а в её движениях чувствовалась та естественная мягкость, которая бывает у людей, действительно любящих работать с детьми.

— Вы, должно быть, новая учительница, — сказал Дэниел, делая вид, что его чрезвычайно заинтересовала деревянная фигурка лисы, выкрашенная в слишком яркий оранжевый цвет.

Она подняла на него глаза, и Дэниел внезапно почувствовал, как щёки предательски нагреваются. «Что происходит?» — с удивлением подумал он.

— А вы, должно быть, тот самый священник, о котором здесь говорят чаще, чем о погоде, — ответила она с лёгкой улыбкой, заметив его смущение.

— Надеюсь, хотя бы не хуже, чем о погоде, ведь с ней в Гринвуде дела не очень.

Она тихо рассмеялась, и этот смех оказался неожиданно лёгким, без привычного желания понравиться.

Он всё ещё держал в руках маленькую стеклянную баночку с листьями, разглядывая, как солнечный свет сквозь тонкое стекло окрашивает его пальцы в тёплый янтарный оттенок. Вокруг продолжала шуметь ярмарка: кто-то смеялся слишком громко, а дети носились между лавками.

Молодая женщина стояла рядом спокойно и легко, без попытки казаться интереснее, чем она есть, и именно это почему-то сразу располагало к ней. В маленьких городах люди часто старались производить впечатление: быть слишком приветливыми, например. В ней же не было этой нарочитости.

Дэниел слегка приподнял баночку.

— Значит, это официально самая дорогая осень, которую я когда-либо покупал, — усмехнулся он.

— Вам ещё повезло, — ответила она с улыбкой. — Дети хотели поставить цену выше.

Он тихо рассмеялся.

Она посмотрела на него внимательнее, словно пыталась сопоставить человека с тем количеством историй, которое уже успела услышать о нём за свои первые недели в городе.

— Значит, вы и есть отец Дэниел.

Он чуть склонил голову.

— Боюсь, да. Хотя иногда мне кажется, что половина города представляет меня гораздо веселее, чем я есть на самом деле.

— Судя по разговорам, вы здесь местная знаменитость.

— Скорее местная достопримечательность, — улыбнулся Дэниел.

Она рассмеялась уже свободнее, и смех её оказался удивительно тёплым, без резкости и без желания произвести впечатление.

Несколько секунд они стояли молча, наблюдая за детьми возле лавки, и в этой паузе не было неловкости. Только ощущение спокойствия, которое иногда неожиданно возникает между двумя людьми ещё до того, как они толком познакомились.

Наконец она протянула ему руку.

— Эмили Картер. Я недавно переехала в Гринвуд и теперь работаю в местной школе.

Её ладонь была прохладной от осеннего воздуха.

— Дэниел Уокер, — ответил он с лёгкой улыбкой, пожимая её руку. — Хотя, как вы уже заметили, здесь редко используют фамилии. В маленьких городах все свои, поэтому формальности долго не живут.

— Я начинаю это понимать.

— И как вам Гринвуд?

Она огляделась вокруг. На площадь как раз упали особенно яркие лучи вечернего солнца, и весь город вдруг стал похож на старую открытку.

— Честно? — сказала она тихо. — Такое ощущение, будто я случайно попала внутрь фильма, где все знакомы друг с другом и живут общими ценностями.

— Не переживайте, — кивнул Дэниел. — Через пару недель и вы сольётесь с местным колоритом: начнёте печь пироги и обсуждать соседей за чашкой чая.

Она улыбнулась.

— А вы всегда так разговариваете? — с улыбкой спросила Эмили.

— К сожалению, да. Это уже невозможно вылечить.

В этот момент один из детей важно объявил, что рабочий день окончен: они «слишком устали быть предпринимателями». Эмили рассмеялась и тут же присела рядом, помогая собрать оставшиеся поделки.

Дэниел уже сделал несколько шагов в сторону площади, но затем остановился и, словно вспомнив что-то важное, снова обернулся.

— Кстати… — произнёс он чуть небрежнее, чем хотел. — Раз уж вы теперь официально житель Гринвуда, вам стоит хотя бы раз прийти на воскресную службу.

Она приподняла брови.

— Это приглашение?

— Да. И возможность познакомиться сразу с половиной города. Остальная половина потом сама найдёт вас.

— Опасное место.

Он негромко рассмеялся, а она посмотрела на него с лёгкой улыбкой, и в её взгляде мелькнуло что-то мягкое, почти задумчивое.

— Тогда, думаю, мне стоит прийти.

Дэниел кивнул, ощущая внутри совершенно нелепое удовлетворение от её ответа, а затем пошёл дальше через шумную площадь, среди смеха, музыки, запаха корицы и золотых листьев, которые ветер продолжал кружить над Гринвудом.