Последний из рода Наследие семицветья Том 10

— Твоя уединённая жизнь на Урале, князь Демид, — нарушил тишину сухой, рокочущий бас графа Петра Карамзина, сопровождаемый глухим скрежетом шестерёнок его титанового протеза, — судя по всему, сделала тебя излишне гордым. Ты игнорируешь столичный этикет. Но Имперская коллегия прибыла сюда не для того, чтобы оценивать качество твоего тобольского гостеприимства. Менее чем через два часа башенные часы замка пробьют полдень. Твой шестнадцатый год вступит в свои права, и калиброванные министерские сканеры «Око Суверена» зафиксируют твой истинный ранг маны перед лицом Правительствующего Сената.

Граф наклонился вперёд, опершись здоровой рукой о дубовую столешницу, и его голос налился ядовитой, торжествующей прохладой чиновника:

— И если приборы выдадут идеальный ноль, как написано во всех ведомственных отчётах Санкт-Петербурга, декрет о «Праве регента» автоматически переведет все плавильные заводы Нижнего Тагила и чертежи твоего покойного отца под полную юрисдикцию Министерства финансов. У уральского «пустоцвета» нет прав на суверенитет. Закон суров, Димидов.

Я медленно опустил бокал на скатерть. Из-за моей спины, из глубокой тени малахитовой колонны, бесшумным призраком выступила Кристина Волкова. Мой Главный Архитектор была без своих привычных инженерных очков; её строгое суконное платье инженера-артефактора уступило место вечернему платью из плотного серого шелка, которое Кристина носила с непривычным, хищным изяществом. Её зеленые глаза горели холодным, фанатичным блеском исследователя. Она педантично зафиксировала на Ксении Радзивилл долгий, пронзительный взгляд преданного союзника, в котором сквозила чистокровная ревность мастера, чей тактический инструмент попытались потрогать чужими руками. Серебряные браслеты-резонаторы на узких запястьях Кристины тихо, едва слышно зазвенели на частоте ломающейся стали, удерживая фрактальную линзу изоляции вокруг нашего угла стола.

— Твои министерские рапорты, Карамзин, сегодня утром годятся лишь на то, чтобы разжигать печи в моих литейных цехах, — тихо, сочной свинцовой интонацией произнёс я, и мой голос заполнил пространство зала удушающей тяжестью гранита, заставив графа инстинктивно откинуться на спинку кресла. — Ты приехал в моё фамильное гнездо с запрещённым обсидиановым подавителем в трюме цеппелина и декретом, который ты выпросил в Сенате под залог собственных обанкротившихся мануфактур. Твой правый фланг на бирже полностью растоптан золотом барона Волкова, а чертежи «Горна-1» уже сегодня переоборудуют все экспрессы Транссиба в обход твоих латунных накопителей. Занимайся своими сканерами. И молись, чтобы уральская земля позволила твоему цеппелину улететь обратно в Санкт-Петербург до того, как у тебя закончатся рунные разрешения Министерства юстиции.

В каминном зале воцарилась гробовая, звенящая тишина. Долгорукие и министерские эксперты, сопровождавшие комиссию, замерли с приборами в руках, боясь сделать глубокий вдох. Столичная знать была полностью разгромлена морально на глазах у собственной ищейки. Шестнадцатилетний юноша, официально признанный калекой, открыто, жёстко и с позиции абсолютной суверенной силы осадил лидера министерского клана, и Ксения Радзивилл даже не попыталась вмешаться. Её фиалковые глаза, прикованные к моей руке, на которой вороненое кольцо Кристины сыто и тихо вибрировало, пульсировали от странного, непреодолимого ментального притяжения. Она увидела во мне титана, и этот первый надлом в её столичной гордости закладывал идеальный фундамент для нашей будущей, беспощадной тактической игры.

— Обед окончен, господа, — отрезал я, неторопливо поднимаясь из-за стола и набрасывая строгое чёрное пальто на плечи. — Генерал Шелестов, ведите Коллегию в подвальный ярус родовой усыпальницы. Часы Цитадели не будут ждать, пока Сенат закончит свои слесарные вычисления. Когорта, к бою.

Я четко развернулся через левое плечо и первым сделал шаг к выходу из зала. Кристина Волкова, Алексей Морозов и Кузьма Попов последовали за мной, гордо расправив плечи под серым сукном шинелей. Новая фаза уральской вендетты была официально запущена. Мы спускались в глубокие гранитные лабиринты усыпальницы, где под часами Истинного Горнила должна была решиться судьба великого уезда.

Глава 4. Ловушка Свода Законов

Свинцовый полумрак подвального яруса родовой усыпальницы Димидовых дышал циклопическим холодом ушедших эпох. Это подземное святилище, высеченное целиком в монолитном пласте приполярного лабрадорита, не знало столичной суеты. Стены, отполированные до зеркального блеска, отливали зловещим фиолетово-зеленым глянцем, отражая блеклые лучи калиброванных неоновых ламп, которые лакеи Коллегии наспех расставили по периметру зала.

В самом центре усыпальницы, над массивными гранитными саркофагами моих предков, высился главный калибровочный постамент — монументальный чугунный механизм девятнадцатого столетия. Над ним, вмонтированные прямо в скалу, со стоном и скрежетом перемалывали остаточные токи уральского эфира вековые шестерни родовых часов Цитадели. Тяжёлые латунные маятники лениво отсчитывали последние минуты до полярного полудня.

Министерские эксперты Сената лихорадочно разворачивали матчасть. На постаменте уже были жестко зафиксированы два циклопических сканера «Око Суверена» — матовые вольфрамовые сферы, утыканные изумрудными кристаллами структуры и латунными гироскопами. Приборы тихо, высокочастотно звенели, выплескивая в сырой воздух зала поисковые иглы калибровочного эфира.

Граф Петр Карамзин стоял чуть поодаль, опершись здоровой рукой на чугунный поручень эстакады. Его бледное лицо, стянутое сухой маской триумфа, зловеще поблескивало в багровых отсветах индикаторов. Рядом с ним Ксения Радзивилл, скрестив руки на груди, педантично фиксировала на мне долгий, пронзительный взгляд своих глубоких фиалковых глаз. Её чёрный ментальный эфир был временно погашен, но в осанке столичной фаворитки по-прежнему читалось звенящее напряжение после нашей стычки в Большом зале.

Моя Когорта застыла плотным, лаконичным строем у левого прижима скалы. Кристина Волкова, Алексей Морозов и Кузьма Попов не спускали глаз с латунных панелей экспертов. Их серые шинели казались монолитными изваяниями на фоне темного гранита, а серебряные Георгиевские кресты на груди тускло отражали свет приборов.

— До полудня осталось ровно тридцать секунд, князь Демид, — сухой, лишенный человеческих интонаций голос председателя Коллегии разорвал звенящую тишину подземелья. — Прошу вас подняться на калибровочный круг и положить ладони на латунные сердечники сканеров. Приборы Министерства юстиции зафиксируют ваш истинный ранг маны.

Я неторопливо снял суконные перчатки, аккуратно сложив их в карман черного драпового пальто. Моё Истинное Горнило внутри солнечного сплетения сыто и мерно совершало свои обороты, удерживая тройной контур сил в состоянии идеальной, мертвой консервации под защитой кольца Радзивилла. Естественный ментальный кокон надежно закрывал кору головного мозга, но моё тело, перестроенное адской болью полярной переплавкой, уже работало на частоте абсолютной тактической готовности. Я сделал три легких, призрачных шага вперёд и ступил на обледенелый чугунный круг постамента.

Мои ладони легли на холодные металлические пластины «Ока Суверена».

В ту же секунду латунные гироскопы внутри сфер бешено, ультразвуком зажужжали. Изумрудные кристаллы налились плотным, колыхающимся зеленым свечением, высасывая из моих меридианов остаточный бытовой фон. Рунные перья автоматики на судейском мостике судорожно задергались, выписывая на архивных свитках идеально ровную, безжизненную серую линию. Нулевой фон. Абсолютная, естественная пустота «пустоцвета».

— Как мы и предсказывали, — ядовитый, торжествующий смех графа Петра Карамзина громовым колоколом раскатился под гранитными сводами усыпальницы, заставив Кузьму Попова испуганно вздрогнуть. — Полный ноль! Ни единой искры официально зарегистрированной маны! Коллегия, фиксируйте результат! Уральский удел Димидовых лишается суверенитета по праву магической несостоятельности его главы!

Граф резко крутанулся через левое плечо, и его титановый протез со страшным скрежетом шестерёнок взметнулся вверх. В его железных пальцах пульсировал колоссальный, матовый обсидиановый цилиндр Министерства финансов — тот самый запрещенный подавитель, о котором Савельев бредил перед смертью в угольных погребах.

— Но Сенат не будет ждать ваших слесарных апелляций, Димидов! — взревел Карамзин, и его пальцы с силой вли ману земли первого ранга в пусковую руну цилиндра. — По праву Свода Законов Империи и на основании кодов доступа, переданных мне вашим верным интендантом Савельевым, я активирую чрезвычайное боевое плетение высшего круга — «Право регента»! Замок переходит под мой тотальный контроль прямо сейчас!

И подземелье Таймырского триумфа содрогнулось от страшного, противоестественного удара.

Никакой яркой вспышки не произошло. Обсидиановый цилиндр Карамзина выдал кратковременный, но невероятно мощный импульс анти-эфирной и анти-структурной волны, которая была направлена напрямую в соединительные контуры усыпальницы по выкраденным чертежам отца. «Право регента» лавиной рванулось сквозь чугунные швеллеры пола, пытаясь перехватить беспроводное управление рунными дотами и литейными цехами Нижнего Тагила.

Но столичный министр совершил фатальную, сокрушительную ошибку тактического расчета. Его приборы были откалиброваны под классическую магию Лицея, а коды Савельева вели к старым, давно перестроенным Кристиной узлам проводимости.

Анти-структурный удар Карамзина, ворвавшись в кристаллическую решетку чугунного постамента, вместо подавления сработал как грубый, яростный детонатор для моего Истинного Горнила. Мой новорожденный воздушный контур Воздуха и Эфира, спаянный «Звездным Эфиром» Сухаревки, под воздействием этого внешнего насилия сорвался с цепи консервации. Серебряное кольцо Радзивилла на моем пальце с сухим, звонким хрустом лопнуло пополам, разлетевшись мелкими брызгами.

Тройной фиолетово-серебряный и багрово-золотой огонь первозданной силы с новой, безумной мощью вспыхнул в глубине моих карих глаз, пробивая все уровни маскировки.

— Гх-а-а-а-а-ах! — дикий, сорвавшийся на рык выдох вырвался из моей груди, но это была не мука слабости, а ярость титана, у которого сорвали замки.

Моё Истинное Горнило выдало максимальный, сокрушительный импульс магии земли и огня напрямую через мои ладони в вольфрамовые сферы сканеров. Багрово-золотые токи уральского источника, тяжелые и плотные, как расплавленный гранит, лавиной хлынули в кристаллы «Ока Суверена».

В ту же секунду обе министерские сферы с оглушительным, сокрушительным звоном разлетелись на миллионы осколков, не выдержав запредельного давления уральской маны четвертого тактического уровня. Калиброванные латунные шестеренки приборов превратились в жидкую канифоль, которая с шипением брызнула на обледенелый паркет.

Но на этом резонанс не остановился. Мой концентрированный импульс ушел выше, прямо по чугунным тягам в вековые механизмы часов усыпальницы.

БА-А-А-А-А-А-МММ!!! — этот звук не был обычным взрывом. Это вековой чугунный маятник Цитадели, приняв в себя колоссальный объем тектонической маны земли, зазвенел с частотой ломающегося стекла.

Многотонные стальные заклепки начали вылетать из потолочных балок со скоростью пулеметных снарядов, с сухим щелканьем прошивая гранитную плитку стен. Циклопический лабрадоритовый свод усыпальницы вместе с часовым механизмом весом в сто пудов со страшным, стонущим скрежетом содрогнулся. По стенам зала поползли глубокие ломаные трещины шириной в палец, и первые массивные куски обледенелого камня с грохотом обрушились на гранитные саркофаги предков, заполняя пространство удушливой тучей гранитной пыли.

— Ах ты тварь!.. Он не пустоцвет!.. У него высший круг структуры!.. Нападение! — панический, сорвавшийся на фальцет крик графа Петра Карамзина разнесся под кирпичными сводами, отражаясь эхом. Графа отбросило обратной кинетической волной постамента на эстакаду, его обсидиановый цилиндр со свистом вылетел из титановых пальцев, расколовшись о булыжники.

Из серой пылевой тучи, преграждая нам выходы к лестницам, стремительно выкатились шестеро мужчин в глухих черных комбинезонах Двора — элитные палачи министерской Коллегии, ведомые мастерами магии льда и структуры высшего ранга. В их руках хищно застыли укороченные артефактные обрезы, а вокруг фигур синхронно запульсировали плотные, грязно-бурые ледяные щиты первого боевого круга.

— Огонь! Уничтожить уральских крыс! Списать всё на обрушение сводов! — орал раненый командир палачей, вскидывая оружие.

Я лежал на одном колене посреди разрушенного постамента, моё полотняное худи на груди стремительно пропитывалось темными каплями крови из носа — искусственные меридианы в костях стонали от запредельного овердрайва, но взгляд оставался леденящим и чистым. Плата за скорость была принята. Наш полярный капкан в усыпальнице Димидовых сработал, и подземелье готовилось умыться кровью тех, кто посчитал уральского князя легкой добычей.

— Когорта, к бою! — рявкнул я, и мой голос, подержанный новой серебряной вибрацией Эфира, заставил гранитные плиты пола ходить ходуном. — Алексей, прогревай карабин! Степан, держи каркас вагона… держи каркас зала! Кузьма, «Горн» на четверть мощности в центральную опору! Ни одна столичная мразь не должна покинуть это подземелье живой!

Глава 5. Кровь на граните

Пылевая туча от рухнувшего стопудового часового механизма Цитадели забивала легкие сладковатым, липким привкусом перетертого лабрадорита и канифоли. Подвальный ярус родовой усыпальницы превратился в адское, колыхающееся месиво, где багровые отсветы аварийных ламп едва пробивали серую взвесь. Потолок стонал. Вековые чугунные балки девятнадцатого столетия деформировались под колоссальным тектоническим давлением уральского источника, и новые трещины змеями расползались по зеркальным стенам зала.

— Алексей, Степан — держать рубеж! Коридор эвакуации за правым прижимом скалы! — хрипло выдохнул я, чувствуя, как по подбородку ползет густая, темная струйка крови.

Моё Истинное Горнило внутри солнечного сплетения бешено вибрировало на частоте ломающегося стекла. Взрыв министерских сканеров сорвал титановые ограничители моих колец, и багрово-золотые токи земли теперь лавиной рвались по искусственным меридианам, выжженным внутри костных структур. Нервные окончания горели от запредельной проводимости, но взгляд из-под козырька фуражки оставался маской ледяного расчета правителя.

Коренастый казак Степан Лисицын среагировал первым. Отбросив бесполезный в тесноте походный мешок, он прыгнул вперед, раскинув мощные руки. Его слабая, бытовая магия земли, перестроенная под моим руководством, выдала ровную, непрерывную струю серого тектонического фона. Степан буквально врос сапогами в стальные швеллеры пола, выставив перед нашей группой плотный, геометрически выверенный щит из поднятых гранитных плит.

— Сделаем в лучшем виде, Ваше Сиятельство! — пробасил он, и его серые очи сузились до предела от напряжения. — Держу каркас зала!

Тобольский казак Алексей Морозов выскочил правее, перехватив модернизированный карабин левой рукой. Из его закаленного на сибирских заставах ядра вырвалось яростное, темно-красное пламя второго ранга. Концентрированный огненный поток Морозова, прошивая серую пыль, вонзился точно в грязно-бурый ледяной кокон передового палача Сената. Защитный барьер министерского наемника испуганно мигнул и мгновенно испарился, не выдержав запредельной температуры. Наемник со стоном отлетел назад, впечатываясь в разрушенный постамент.

Но столичные палачи Карамзина были профессиональными ликвидаторами ведомств, прошедшими через якутские и сибирские разломы. Они воевали не по лицейским учебникам стратегии.

В самый критический момент, когда Кузьма Попов судорожно пытался направить волновод «Горна» в основание центральной чугунной опоры, циклопический лабрадоритовый блок потолка шириной в три обхвата человеческого тела с оглушительным, сокрушительным треском оторвался от анкерных болтов. Глыба весом без малого в тридцать пудов рухнула прямо на левый фланг нашей обороны.

— Степан!.. Уходи!.. — заорал Кузьма, теряя концентрацию.

Лисицын успел вскинуть руки, пытаясь перенаправить кинетическую энергию камня через свой земной дар, но вес рухнувшей скалы был абсолютным. Массивный обломок гранита с ужасающим хрустом обрушился прямо на его левое бедро, намертво припечатывая коренастого казака к обледенелому бетону плаца. Щит земли лопнул, разлетевшись мириадами безвредных искр.

— Гх-а-а-а-а-ах! — дикий, полный нечеловеческой муки крик сорвался с губ Степана. Его лицо мгновенно покрылось мертвенной бледностью, а пальцы судорожно заскребли стальную обшивку пола, сдирая ногти до крови. Он был зажат. Над его головой уже нависал следующий, готовый сорваться многотонный сектор потолка.

Эта сцена на долю секунды выбила меня из тактического баланса. Ошибка расчета. Высокомерие правителя Урала, поверившего после Таймырского триумфа в собственную непогрешимость, обернулось кровавым рикошетом по моей гвардии. Я заставил их ковать это оружие, я привел их в это подземелье под министерские приборы, и теперь плоть моего соратника ломалась под весом моей родовой усыпальницы.

Жгучая, кристально чистая ярость и острое чувство вины затопили мой разум, ломая выстроенную зеркальную защиту ментального кокона.

— Назад! Я вытащу его! — властно рявкнул я, теряя ледяную сдержанность.

Я активировал воздушный контур своего Горнила на микроскопическом уровне, вливая серебряный Эфир Воздуха напрямую через свои искусственные каналы вовне. Мои движения утратили человеческий вес. Невесомым серым силуэтом я сорвался с места, пролетая сквозь серую взвесь пыли, и соткался прямо возле распластанного Степана. Мои ладони, окутанные багрово-золотым маревом уральского источника, мертвой хваткой вцепились в острые края обрушившейся гранитной глыбы.

Мышцы и выжженные в костях меридианы натянулись до предела, причиняя дикую, выжигающую боль. Ломая сопротивление материала, я попытался рвануть тридцатипудовый камень на себя, используя чистую физическую плотность перестроенного тела и воздушную левитацию Эфира. Глыба со стоном поддалась, приподнимаясь на несколько сантиметров, но этого мгновения слабости и открытой фиксации на одной точке столичный командир палачей не упустил.

Мужчина в маске-респираторе с рунными фильтрами вынырнул из тумана справа. Его грязная фиолетовая аура магии льда высшего круга мгновенно сконцентрировалась в руках, формируя длинную, хирургически острую ледяную пику, покрытую рунами Енисейского разлома.

— Вот ты и попался, уральский выскочка! Умри! — взревел он, нанося удар на упреждение.

Я видел траекторию его выпада сквозь свой воздушный контур, но руки были заняты гранитом, удерживающим Степана. Выпустить камень означало раздавить Лисицына окончательно. Я принял этот удар на себя, лишь слегка сместив корпус влево, чтобы уйти от прямого поражения сердца.

ТЯЖЕЛЫЙ ХРУСТ. ЗВОН.

Защитный рунный кокон, который я пытался соткать из остатков Эфира вокруг своего тела, мгновенно разлетелся на куски под градом сжатого министерского льда. Острая ледяная пика наемника с колоссальной кинетической энергией прошила сукно моего серого мундира в районе правого плеча, глубоко, до самой кости вонзаясь в плоть и разрывая мышечные волокна. Космический холод «Черного Инея», транслируемый оружием ликвидатора, мгновенно заблокировал мои правые нервные окончания, превращая кровь в ледяное рубиновое крошево.

— Гх-а-ах!.. — глухой, прерывистый стон вырвался из моего горла. Перед глазами плыли тяжелые черные круги, а силы на мгновение покинули мышцы. Я впервые за всю свою новую жизнь почувствовал вкус чистого, физического поражения на собственном поле боя. Мое всесилие разбилось о суровый боевой опыт профессионального ветерана.

— Демид!!! — истошный, панический крик Кристины Волковой разорвал тишину зала. Она выкинула руки вперед, и её серебряные браслеты-резонаторы на запястьях зазвенели с частотой ломающейся стали. Пространственная линза Архитектора, выстроенная её разумом, соткалась в воздухе перед лицом командира палачей, искажая геометрию пространства и уводя линию его повторного удара в сторону. Ледяная пика наемника с мясом вырвала кусок чугунной станины позади меня, промахнувшись на волосок.

Тобольский казак Алексей Морозов с диким, первобытным ревом выскочил из тумана, закрывая нас своим телом. Его карабин выдал направленный кумулятивный снаряд термодинамического пламени, который заставил командира палачей в панике отступить назад, гася жар своим ледяным щитом.

— Кузьма, Степана под мышки! Уводим его в штрек! Быстро! — орал Алексей, его лицо было испачкано мазутом и копотью. — Я прикрою! Нас сейчас тут погребет!

Кузьма Попов, трясясь от адреналина и со слезами на губах, подбежал к заваленному Степану. Используя остаточный триумфальный импульс «Горна», он выдал короткую ультразвуковую волну, которая заставила гранитную глыбу на секунду потерять вес и треснуть пополам. Парень мертвой хваткой вцепился в подмышки Лисицына, вытягивая его обмякшее тело из-под обломков. Левая нога Степана висела плетью, сукно шинели было густо пропитано зловещим, замерзающим на лету багровым пятном.

Я поднялся на ноги, баюкая онемевшую, истекающую рубиновыми каплями правую руку. Моё Истинное Горнило внутри солнечного сплетения шло в глубокий, разрушительный разнос; энергия, лишившись направляющего вектора из-за повреждения меридианов плеча, багрово-золотой лавиной огня рвалась обратно по костным структурам, причиняя дикую, выжигающую боль. Раны кровоточили. Цена высокомерия была оплачена моей собственной кровью.

— Отступаем… — сквозь зубы, леденящим, сорвавшимся на шепот голосом произнес я. — В дренажный штрек сорок четвертого сектора. Кристина, закрывай контур.

Девушка действовала мгновенно. Она подхватила меня под левую руку, её зеленые глаза были полны глубокого, фанатичного отчаяния и преданности человека, который видит своего титана раненым. Используя остаточные пространственные фракталы, Кристина начала кропотливо выстраивать за нашей шеренгой ментальный лабиринт ложных отражений, размывая контуры наших реальных частот в глазах автоматики ищеек Карамзина.

Мы буквально ввалились в узкий, темный проем дренажного туннеля, уходящего глубоко в гранитные пласты под усыпальницей. Тяжелая чугунная заслонка штрека со стоном и скрежтом закрылась за нашими спинами, отсекая торжествующий рокот министерских наемников и грохот продолжающегося обвала родовой Цитадели.

Первый раунд уральской вендетты в моем собственном фамильном гнезде был сокрушительно проигран. Моя тщательно выстроенная тактическая схема рухнула за несколько минут из-за моей собственной гордыни, и теперь Когорта обреченных, истекая кровью и зализывая раны впотьмах заброшенных штреков, должна была перегруппироваться перед новой, беспощадной фазой полярной войны на уничтожение.

Глава 6. Вина правителя

Сырой, могильный полумрак заброшенного слесарного капонира отца пах креозотом, окалиной старых латунных накопителей и тем самым удушливым, сладковатым привкусом запекшейся крови, который теперь преследовал нашу Когорту. Это подземное пространство, зажатое между сорок четвертым дренажным штреком и тыловыми колодцами снабжения, давно не знало человеческого тепла. Стальные листы внутренней обшивки каземата от времени потемнели и покрылись колючими кристаллами инея. Единственным источником света служил портативный инженерный фонарь Кристины, бросавший длинные, тревожные тени на массивные титановые верстаки и ржавые сундуки с царскими клеймами.

Степан Лисицын лежал на обледенелом деревянном топчане в углу каверны. Коренастый казак дышал прерывисто, с глухим, свистящим хрипом; его лицо утратило всякие краски, став белее полярного наста. Левое бедро парня, раздробленное тридцатипудовым лабрадоритовым блоком, было наспех перевязано обрывками суконного ремня Морозова, но вокруг раны стремительно расползалось зловещее, грязно-бурое пятно замерзающей на лету жидкости. Его пальцы конвульсивно скребли край брезентового мешка, а зубовный перестук напоминал работу неисправного реле.

Кузьма Попов со слезами на глазах ползал вокруг раненого друга, судорожно пытаясь согреть ладони дыханием. Его вольфрамовый «Горн» валялся рядом в угольной пыли — безвредный, беззвучный и бесполезный после краха защитной структуры усыпальницы. Алексей Морозов застыл у запертой чугунной заслонки штрека, левой рукой передергивая затвор карабина и хмуро вглядываясь в темноту туннеля. Его обожженное на Таймыре предплечье снова поднывало, но взгляд оставался суровым и злым.

Я сидел на низком латунном ящике из-под снарядов прямо перед верстаком, откинувшись спиной на гранитную стену капонира. Моё строгое черное драповое пальто было сброшено на пол. Ткань серой полотняной рубахи в районе правого плеча превратилась в обугленные, пропитанные рубиновыми каплями тряпки. Из глубокой, рваной раны, где ледяная пика палача Сената прошила мышечные волокна до самой кости, непрерывно сочился блекло-зеленый туман. Это был «Черный Иней» Енисейского разлома. Космический холод боевого яда стремительно расползался по моим искусственным меридианам, выжженным внутри костных структур, превращая нервные окончания в хрупкое ледяное крошево.