Запасной из будущего

Ярослав Северцев

Запасной из будущего

Обращение автора к читателям

Уважаемые читатели!

Перед тем как вы погрузитесь в историю Макса Субботина и Мишки Соколова, я бы хотел сделать небольшое, но важное заявление.

Этот роман является художественным вымыслом. Автор не преследует цель изменить или переписать реальную историю нашей страны. Все упомянутые в тексте имена, фамилии, названия спортивных клубов и возможные совпадения с реальными людьми — абсолютно случайны.

Кроме того, хочу подчеркнуть, что я не являюсь профессиональным экспертом в области хоккея или спортивной медицины. Любые технические неточности в описаниях матчей, разборов тактик, тренировочного процесса или специфических хоккейных приемов (таких как особенности кастомизации клюшек или применения финтов) — это исключительно плод авторского воображения, призванный сделать повествование более динамичным и кинематографичным.

Главное, что мне хочется сказать: это произведение создано с огромным уважением к нашему прошлому. Автор ни в коем случае не пытается принизить советскую школу хоккея, умалить её колоссальную значимость или уменьшить то грандиозное влияние, которое она оказала на мировой спорт. Напротив, автор глубоко убежден, что советская хоккейная школа была, остается и навсегда останется лучшей в мире, а люди, ковавшие её славу, — настоящими титанами.

Эта книга — дань уважения великой эпохе, мужеству простых людей, рабочей солидарности и несломленному русскому характеру, который способен побеждать вопреки любым обстоятельствам.

Приятного чтения!

Глава 1. Последний щелчок

Ад за воротником. Оглушительный, утробный гул двадцати тысяч глоток на арене в «ТД-Гарден» давил на череп изнутри, вышибая остатки мыслей. В ушах звенело так, будто туда залили расплавленный свинец.

Пятый период. Второй овертайм седьмого матча финальной серии Кубка Стэнли. Ноги не просто горели — мышцы превратились в пережатый, онемевший кусок резины. Каждое торможение отдавало тупой болью в коленях. Каждый вдох через силу выжигал легкие сухим, морозным, пропитанным чужим потом и аммиаком воздухом ледовой коробки. Белое джерси на груди потемнело от запекшейся крови — в третьем периоде мне сломали нос, но ломаный хрящ вправили прямо на лавке, за секунду, залив ноздри ледокаином.

— Макс, твой выход! Давай! Сделай их! — главный тренер схватил меня за плечо, его пальцы до боли впились в защитный пластик наплечника.

Я перемахнул через борт. Коньки со свистом вонзились в изрезанный, покрытый густой белой крошкой лед. В глазах на мгновение потемнело, но я тряхнул головой. Центрфорвард «Бостона», огромный канадец по прозвищу Мясник, уже стоял на точке вбрасывания в правом круге нашей зоны. Из-под решетки его шлема крупными каплями валил пот, лицо под двухнедельной щетиной шло багровыми пятнами. Он дышал как загнанный лось, но в глазах горело бешеное, звериное желание убивать. Мясник посмотрел на меня, грязно выругался через капу и демонстративно плюнул под мои краги.

Я промолчал. Лишь поправил перчатки и перехватил клюшку. Лучший бомбардир лиги. Пятьдесят две шайбы за регулярку. Мировая звезда. Всё это сейчас — пустой звук. Здесь и сейчас была война, где выживал один.

Судья замер между нами. Черный диск шайбы полыхнул глянцем под светом прожекторов и упал на точку.

Наш крайний нападающий среагировал на долю секунды быстрее. Хруст, яростный треск композитных крюков, удар пластика о пластик. Шайба вылетела назад, к синей линии. Наш защитник не стал придумывать кружева — времени не было. Он просто швырнул ее щелчком по борту, пуская по закруглению глубоко в зону «Бостона».

Я рванул туда. Коньки резали крошку, выдавая максимальный, толчок. Шаг, еще шаг. Всем телом, спиной я чуял, что Мясник уже висит на хвосте. Сто десять килограммов чистой ярости на полной скорости.

Успел. На мгновение раньше затормозил у борта, прижал шайбу крюком, развернул корпус под углом, принимая удар. В ту же секунду Мясник со всего маху впечатал меня спиной в заградительное стекло. Плексиглас затрещал, трибуны за ним взвыли. Удар вышиб из груди остатки кислорода, в левом боку что-то остро хрустнуло — ребро. В глазах поплыли радужные круги. Плевать!

Я устоял на ногах. Лихим, неуловимым движением сделал «улитку», резко развернулся на одном коньке, оставляя канадца за спиной. Шайба послушно заскользила на крюке. Передо мной открылся чистый пятак. Защитник соперника уже бросался под бросок, перекрывая линию телом.

Вратарь «Бостона» распластался в шпагате, намертво закрывая низ ворот. Издевательски узкая щель оставалась только в левой девятке. Сантиметров двадцать, не больше. Ловушка голкипера уже шла вверх.

Замах делать некогда. Короткое, взрывное кистевое движение, в которое я вложил вообще всё, что накопил за тридцать лет жизни.

Клац!

Флекс клюшки сработал как пружина. Шайба пулей сорвалась с пера и вонзилась точно под перекладину, с мясом сдернув пластиковую бутылку с водой, стоявшую на сетке ворот.

Сетка вздулась. Красные фонари за стеклом вспыхнули яростным, победным неоном. Судейская сирена взвыла, объявляя конец этого затяжного ада. Мы выиграли. Кубок Стэнли наш.

Я успел вскинуть руки вверх в победном жесте, краги полетели на лед. Но отпраздновать мне не дали.

Мясник, потерявший от поражения остатки разума, летел на меня сзади. Тормозить он даже не думал. Канадец прыгнул, выставив вперед локоть, и с размаху врубил мне в затылок. Мой шлем, ремешок которого расстегнулся еще во время стычки у борта, слетел и со звоном покатился по льду.

— Ах ты сука! — взревел я, разворачиваясь. Чужая крага уже прилетела мне в челюсть, во рту разлился солоноватый, горячий вкус.

Я схватил его за грудки, пальцы намертво вцепились в чужой свитер. Мы начали молотить друг друга без пощады. Очередной удар канадца пришелся в скулу, голова мотнулась. Я ответил коротким, жестким апперкотом снизу, разбивая его нос в кашу. Судьи пытались вклиниться между нами, но Мясник, подмяв под себя одного из арбитров, рванул меня на себя, делая подножку.

Координация подвела. Ноги поехали по изрезанному льду. Мы начали падать вместе, сцепившись в глухой клубок. Но инерция швырнула меня сильнее. Мое незащищенное темя и правый висок на огромной скорости летели прямо на лед, туда, где у основания стоял тяжелый, намертво вмороженный в лед металлический каркас ворот.

Хруст.

Звук лопнувшей кости прозвучал отчетливо, прямо внутри моей головы. Острый край штанги встретил висок. Боли не было. Был дикий, ослепляющий вспыхнувший свет, который за долю секунды окрасился в глубокий, багрово-алый цвет. А затем навалилась мгновенная, абсолютная тишина. Отрезало всё: безумный рев двадцатитысячной арены, вой победной сирены, маты канадца и тяжелое дыхание судей.

Я упал на лед, и мир вокруг меня погас навсегда. Я умер чемпионом.

— Вставай, корова! Вставай, Соколик, хорош лед полировать! Палыч сейчас сожрет!

Звук пришел раньше зрения. Голос был тонкий, ломающийся, подростковый. И пахло... пахло не дорогим пластиком и парфюмом, а дешевой хлоркой, гнилым деревом и застарелым потом от сырых шерстяных свитеров.

Я открыл глаза и закашлялся. Над головой висел серый, покрытый потеками бетонный потолок старого катка. Рядом стоял пацан лет четырнадцати в огромном, потрескавшемся шлеме «Сальво» без визора. Из-под пластика торчали сальные патлы. Он тыкал в меня допотопной деревянной клюшкой с обмотанным черной изолентой крюком.

— Ты чё, Сокол? Совсем одурел? Князь тебя просто корпусом прижал, а ты разлегся. Кончай позориться, вылетим из секции к чертям!

Я попытался опереться на руку, чтобы встать, и обомлел. Мои запястья. Они были тонкими, как ветки. На мне был тяжеленный, пахнущий псиной свитер с нарисованной от руки краской цифрой «9» и коньки «Ботас» — жесткие, неудобные кожаные колодки, которые безбожно давили щиколотки.

— Соколов! — рявкнул от бортика мужчина в потертом синем спортивном костюме с тремя полосками и меховой формованной шапке. — Если еще раз увижу, что ты спишь на синей линии, пойдешь снег у коробки чистить! До конца зимы! В запас, живо!

Я встал на подкашивающихся ногах. Тело не слушалось. Рост — едва метр, веса — килограмм под шестьдесят. Центр тяжести смещен, мышцы пустые, координация нулевая. Кое-как доковылял до деревянной лавки, сел, тяжело дыша.

На бревенчатой стене каптерки висел плакат. Со стены строго смотрел молодой Леонид Брежнев. Чуть ниже красовался отрывной календарь.

«12 января 1976 года».

Я закрыл лицо грязными крагами из грубой кожи. Это был не Бостон. И я больше не Макс Субботин, миллионер и звезда НХЛ. Я был Мишкой Соколовым, худшим игроком провинциального «Вымпела». Вечным запасным, который еле держится на коньках.

В голове шумело, чужие воспоминания хлынули мутным потоком: пьющий отец-заводчанин, вечные крики тренера, страх облажаться перед пацанами и полное отсутствие таланта у прежнего хозяина этого хлипкого тела.

Рядом проехал Князь — Толя Князев, местная звезда и сын партийного босса. Он притормозил, обдав меня ледяной крошкой из-под лезвий, сплюнул на доски и процедил:

— На лед выползешь — ноги переломаю, придурок. Сиди на банке.

Я медленно поднял голову. Внутри меня, под этой чужой, слабой подростковой кожей, ворочался опыт сотен матчей на высшем уровне. Ярость лучшего бомбардира мира, которого только что лишили заслуженного кубка, требовала выхода.

Я сжал деревянный черенок старой клюшки «Эфси» так, что затрещали суставы.

«Ну уж нет, Князь. Посмотрим, кто из нас останется на банке».

Глава 2. Запах аммиака и махорки

Дорога до дома превратилась в пытку. Новое, хлипкое тело Мишки Соколова ныло каждой костью. Колени подкашивались, а затылок, куда пришелся удар на тренировке, пульсировал тупой, вязкой болью. Настоящего сотрясения вроде не было, но мозг плавился от перегрузки. В черепной коробке намертво сцепились две жизни: тридцать лет глянцевого американского хоккея, рева многотысячных стадионов, перелетов первым классом и пятнадцать лет унылого, серого существования забитого советского пацана из глубинки.

Я шел, волоча за собой тяжелый брезентовый баул. Внутри громыхали допотопные щитки из конского волоса и прессованного картона. Кожаные коньки «Ботас», связанные шнурками, висели на плече, больно набивая синяк через тонкое драповое пальто. На дворе стоял глухой январский вечер 1976 года.

Провинциальный городок утопал в сугробах. Фонари горели тусклым, желтым светом, едва пробивая морозную изморось. Под ногами скрипел чистый, не знавший лужковских реагентов снег. Мимо, громыхая железными бортами, проехал округлый пазик, обдав меня удушливым шлейфом солярочного выхлопа. Пахло печным дымом, сыростью и дешевым табаком. Никакой неоновой рекламы. Никаких айфонов, мерседесов и ярких вывесок супермаркетов. Только серые пятиэтажки-панельки с одинаковыми светящимися окнами и бесконечные деревянные заборы частного сектора.

«Я в каменном веке», — мысль обожгла изнутри, заставив остановиться. Я посмотрел на свои руки в дырявых шерстяных варежках. Пальцы тонкие, кожа бледная. Ни мозолей от профессионального хвата клюшки, ни шрамов от чужих коньков. Хлипкий, недокормленный подросток. Запасной. Мусор, который Палыч держит в секции только ради выполнения плана по массовости.

Я с трудом дотащил баул до облупленной зеленой двери трехэтажного сталинского дома. Подъезд встретил меня густым, концентрированным запахом квашеной капусты, хлорки и махорки. Родные запахи прежнего Мишки, от которых у меня — Макса Субботина — сперло дыхание.

Поднялся на второй этаж. Дверь квартиры №12 была оббита потрескавшимся дерматином с торчащей из углов пожелтевшей ватой. Ключ в кармане нашелся на ощупь — плоский, тяжелый, советский. Замок поддался с натужным скрежетом.

— Явился, хоккеист хренов, — вместо приветствия донеслось из глубины коридора.

В узкую прихожую, едва освещенную слабой сороковаттной лампочкой, вышел мужчина. Отец Мишки, Петр Соколов. Крупный, грузный, с багровым от постоянного посещения заводской чебуречной лицом. На нем была серая застиранная майка-алкоголичка и треники с вытянутыми коленями. От него разило перегаром и дешевым пивом «Жигулевское». Настоящий гегемон, слесарь четвертого разряда на местном машзаводе.

Он окинул меня мутным, тяжелым взглядом, сплюнул под ноги на потрескавшийся линолеум и буркнул:

— Опять баул свой притащил? Слышал я, Князев-старший говорил, что тебя из секции попрут. И поделом. Хватит лед штанами протирать. На завод пора, в ПТУ, делом заниматься, а не в игрушки играть. Иди жрать, мать суп сварила.

Он развернулся и ушел в комнату, где хрипел старый телевизор «Рекорд», транслируя какую-то занудную передачу про передовиков производства.

Я остался стоять в коридоре. Внутри закипала привычная, злая спортивная ярость. Этот человек, чужой мне по духу, сейчас хоронил карьеру, которую я еще даже не начал строить в этом теле. В НХЛ меня учили одному: если тебя прижали к борту, бей локтем в челюсть и забирай шайбу. Здесь кулаками махать было рано. Тело Мишки просто не выдержит ответного удара работяги-отца.

Я молча скинул пальто, разулся и прошел на кухню. На плите в эмалированной кастрюле остывали жидкие щи с редкими кусками жирной свинины. Рядом на столе лежала половина буханки черного хлеба, серая соль в спичечной коробке и стакан мутного чая.

Я сел на табуретку, взял алюминиевую ложку и принялся есть. Еда казалась безвкусной, пустой. Мышцы требовали чистого белка, углеводов, витаминов — всего того, на чем строится подготовка современного атлета. В 1976 году про протеиновые коктейли, изоляты и гейнеры никто даже не слышал. Советская спортивная медицина, конечно, существовала, но до нашей глубинки она доходила в виде витамина С и рыбьего жира в темных бутылках.

«Ладно, — думал я, механически жуя жесткое мясо. — Разберемся. Прорвемся. База у этого тела есть — парень бегал, хоть как-то тренировался. Сердце не посажено энергетиками и кальянами. Легкие чистые. Главная проблема — нервно-мышечная связь и полное отсутствие координации».

Я доел, помыл за собой тарелку и ушел в маленькую комнатку Мишки. Здесь стояла железная кровать с панцирной сеткой, колченогий стол, заваленный школьными учебниками за девятый класс, и пара гантелей по два килограмма. На стене скотчем был приклеен вырезанный из журнала «Огонек» портрет Валерия Харламова. Великий 17-й номер. Прямо сейчас он — бог советского хоккея. А я — никто.

Я лег на кровать. Панцирная сетка жалобно прогнулась почти до пола.

Закрыл глаза и начал пошагово анализировать свои возможности. Мышечную память взрослого Макса Субботина нельзя было просто так скопировать в этот хлипкий подростковый каркас. Если я завтра попробую исполнить свой фирменный канадский дриблинг на бешеной скорости, связки Мишки просто лопнут, а колени вылетят из суставов.

Нужен был четкий, скрытный план. Телу требовалась глубокая, системная перестройка.

«Начнем с базы, — засыпая, планировал я. — Плиометрика. Взрывная сила ног. На тренировках у Палыча я буду делать то, что он просит, чтобы не злить мужика. Но по ночам или рано утром... На озере за парком лед идеальный, его никто не чистит, там никого нет. Буду ставить канадский шаг. Развивать голеностоп. Переучивать мышцы. Питание: творог, яйца, мед, если найду. Никакого сахара и теста. Надо выжать из этого дефицитного советского быта максимум».

Где-то за стеной отец громко захрапел под бубнеж телевизора. Я повернулся на бок, чувствуя, как затылок наливается тяжестью.

Я вернусь на лед. Не ради Кубка Стэнли — его в этом времени еще нет для советских игроков. Я вернусь, чтобы доказать этому заснеженному, застрявшему в прошлом миру, что такое настоящий, тотальный хоккей будущего. И Князь будет первым, кто взвыть от бессилия на этой коробке.

Спи, Мишка. Завтра начинается твоя первая настоящая тренировка.

Глава 3. Чужой лед

Утренний мороз обжигал легкие. Ровно в шесть утра я уже стоял у входа на стадион «Машиностроитель». Настоящий мастер спорта и звезда НХЛ внутри меня прекрасно знал: талант — это лишь десять процентов успеха, остальное — пахота. И если новое тело Мишки Соколова отставало физически, брать придется объемом работы.

Дверь каптерки открылась с натужным скрыпом. Палыч — наш тренер, Николай Павлович — уже был на месте. Он сидел в тесной, прокуренной комначке, пахнущей гуталином и дешевым чаем, и точил коньки на допотопном станке. Искры летели во все стороны, освещая его хмурое, изрезанное морщинами лицо. Мужик он был правильный — из тех фронтовиков, кто поднимал послевоенный спорт. Суровый, но преданный делу до мозга костей. Наша советская система на таких одиночках в провинции и держалась.

— А, Соколов, — Палыч даже не повернул головы, продолжая прижимать лезвие к кругу. — Чего приперся спозаранку? Основная тренировка в четыре дня.

— Николай Павлович, разрешите на льду дополнительно поработать? До школы успею, — я постарался, чтобы голос звучат твердо, без подросткового лепета.

Тренер на секунду остановил станок. Посмотрел на меня из-под густых седых бровей. Перевел взгляд на мой брезентовый баул.

— Ишь ты, проснулся, — буркнул он, но в глазах мелькнуло удивление. — Ладно, ключи от сарая с инвентарем возьми. Только лед не порти, у нас заливщиков не допросишься. И коньки свои проверь, они у тебя тупые как валенки.

В сарае я вытащил свое «богатство». Форма Мишки — это отдельная пехотная драма. Тяжелые кожаные коньки «Ботас» с мягким задником, который вообще не держал голеностоп по современным меркам. Щитки из прессованного картона, набитые конским волосом — после пяти минут на льду они намокали и весили по два килограмма каждый. Трусы — тяжелые, брезентовые, с тонкими ватиновыми прокладками. Никакого углепластика, никакого титана и анатомической пены.

Но самым большим испытанием была клюшка. Прямая деревянная «Эфси» без малейшего намека на загиб крюка. Тяжелая, как весло от лодки.

«Ничего, — успокоил я себя, затягивая шнурки обычной бечевой. — Наша русская школа всегда учила: если умеешь играть деревянным бревном, то с композитом в руках будешь богом. На этих тяжестях наши мужики в Суперсерии-72 канадцев и ломали».

Я вышел на пустую коробку. Над бортом вставало холодное зимнее солнце. Тишина, только пар идет изо рта.

Коньки резали чистый лед. Я сделал первый круг. Тело слушалось плохо, голеностоп заваливался внутрь. Нога парня не привыкла к правильному толчку. Советский детско-юношеский хоккей в глубинке часто страдал от нехватки индивидуальной работы — всех учили бегать строем, «по рельсам».

Я начал с базы, которой меня учили еще в детстве в СДЮШОР, а потом доводили до автоматизма за океаном. Короткий шаг. Скольжение на одном коньке. Я садился максимально низко, сгибая колени под прямым углом, заставляя квадрицепсы Мишки гореть от непривычной нагрузки. Корпус прямой, руки свободны.

Скрип-скрип-скрип — разносилось над пустой коробкой.

Потом я перешел к канадским тактическим элементам, которых в 1976 году здесь еще никто не знал — «улиткам» с резким торможением внутренним ребром конька и мгновенным взрывом в обратную сторону. Новое тело тут же взбунтовалось: левое колено прострелило острой болью, я не удержал равновесие и с размаху влетел боком в деревянный борт.

Удар вышел жестким. Из груди вышибло воздух. Я растянулся на снежной крошке, тяжело дыша.

«Рано, Макс, рано, — зло сплюнул я, растирая ушибленное бедро. — Голова соображает, а мышцы не успевают. Физику надо подтягивать. Силу связок».

Я поднялся, подобрал клюшку и бросил на лед старую, тяжелую литую шайбу из дубовой черной резины. Попробовал сделать бросок с ходу. Клюшка без загиба не позволяла поднять шайбу верхом так, как я привык. Она упорно летела низом, глухо стуча о деревянный щит ворот.

Тогда я вспомнил уроки своего первого тренера в России: «Если клюшка прямая, работай кистями! Закрывай крюк в конце движения!».

Я скорректировал хват. Левая рука пошла чуть ниже, правая жестко зафиксировала черенок. Разбег, обманное движение корпусом, короткий, сухой щелчок кистями...

Бам!

Шайба со свистом взмыла вверх и вонзилась точно в правый верхний угол, заставив натянутую за воротами металлическую сетку-рабицу звонко запеть.

— Ого, — раздался тихий голос от бортика.

Я обернулся. У входа на лавку стоял Серый — Серега Воронин, незаметный защитник-разрушитель из нашей второй пятерки. Простой парень из рабочей семьи, работяга на льду, которого Палыч ценил за исполнительность, но звездой никогда не считал. Серый стоял с баулом, уставившись на ворота.

— Сокол, ты как так кистями довернул? — Серый подошел ближе, его коньки заскрипели по льду. — Шайба же прямая шла, а улетела под планку. Научи, а?

Я посмотрел на его простые, открытые глаза. В этот момент я понял: вот он, мой первый кирпичик в будущей команде. Свои пацаны, русские характеры, на которых всегда держалась наша сборная.

— Давай, Серый, — я перехватил клюшку удобнее. — Становись рядом. Показываю один раз. Сила не в замахе, сила в кистевом дожиме. Смотри на мои руки...

До начала уроков в школе мы успели выпустить по воротам сотню шайб. Мои руки ныли, но внутри росло глухое, сытое удовлетворение. Процесс пошел. Тело Мишки Соколова начало вспоминать, что такое настоящий хоккей.

Глава 4. Внутренний враг

Дневная тренировка началась ровно в шестнадцать ноль-ноль. К этому времени мороз усилился, а над коробкой «Машиностроителя» зажглись четыре угловые мачты с тусклыми прожекторами, швырявшими на лед длинные, резкие тени. Кровь в моих жилах уже разогрелась после утренней пахоты, но тело Мишки все еще отзывалось тяжелой сытостью в мышцах.

Раздевалка гудела. Пахло свежим канифольным дымом, гуталином и влажной шерстью. Пацаны матерились, затягивая коньки, спорили о вчерашнем матче высшей лиги между ЦСКА и «Спартаком». На меня особо никто не обращал внимания — вечный запасной, невидимка. Только Серый, сидевший в углу на деревянном ящике из-под снарядов (их использовали вместо лавок), понимающе кивнул мне, натягивая на щитки рваные синие гетры.

Дверь с грохотом распахнулась, впустив клуб морозного пара и Князя. Толя Князев зашел по-хозяйски. На нем была не чета нашим обноскам — новенький, пахнущий свежей краской канадский шлем «Cooper» со съемным прозрачным визором, привезенный отцом-номенклатурщиком из Москвы, и шикарные чехословацкие коньки «Fasan». В руках он держал мечту любого советского пацана — литую клюшку «Kohо» с фабричным загибом крюка.

Князь обвел раздевалку ленивым, сытым взглядом первой звезды, задержавшись на мне.

— О, гляди-ка, Соколик живой, — ухмыльнулся он, швыряя свой чистый баул на лавку, потеснив какого-то первогодка. — Чего, синяк на затылке прошел? Смотри, сегодня двусторонка, под ногами не путайся, а то опять штангу поцелуешь.

Пацаны из первой тройки подобострастно заржали. Я даже бровью не повел. Молча завязал последнюю бечеву на коньке, встал и пошел к выходу. В НХЛ таких «мажоров» ломали на первой же предсезонке — жестко, без злобы, просто вбивая в борт чистым силовым приемом, чтобы спесь сбить. Но здесь нужно было действовать тоньше. Школа отечественного хоккея, которую я прошел в юности, учила: авторитет доказывают не языком в раздевалке, а результатом на табло.

— Так, оболтусы, разбились по тройкам! — зычный голос Палыча перекрыл гул. Тренер стоял у бортика, держа в руке старый хромированный секундомер на кожаном шнурке. — Первая тройка — Князев, челночный бег с ходу. Вторая тройка — на перепас. Соколов, Воронин — в третью, на удержание зоны. Шевелись!

Началась рутина. Мы гоняли шайбу по кругу, отрабатывая классические тарасовские «веера». И тут я начал замечать, как меняется мое восприятие. Тело Мишки еще не успевало за мыслями, но глаза... Глаза тридцатилетнего мастера спорта видели лед на три секунды вперед. Я читал траектории защитников как раскрытую книгу. В советском хоккее семидесятых играли в строго позиционный, академичный пас. Никто не ждал от запасного резких смещений.

В середине тренировки Палыч свистнул:

— Двусторонка! Первые против вторых. Пятнадцать минут без остановок. Князь, твой вброс.

Я оказался на льду в составе второй, «черновой» пятерки вместе с Серым. Против нас выкатилась элита — сытые, сыгранные пацаны Князя.

Толя выиграл вбрасывание, легко подцепив шайбу своей хваленой «Кохо», и покатился вперед, закладывая широкий, пижонский вираж. Он шел на полной скорости, уверенный, что наша защита расступится, как обычно. Серый дернулся было вперед, но я придержал его клюшкой: