Я скучал тебя

Мы ели бесподобно вкусное колено на вертеле, хрустели капустой, пили еще глинтвейн. Молча. Смакуя. Осязая. Обоняя. Балдея. Восхищаясь. Понимая, кто мы, и главное, зачем мы здесь. Именно здесь. В этом сыром холодном городе. В полумраке именно этого ресторана. Мы здесь затем, чтобы услышать слова этого мальчика с длинной челкой и равнодушным лицом. И вернуть себе себя.

***

Сколько я его помню, дед всегда был старым. Хотя, как сейчас я понимаю, на момент нашей первой с ним встречи ему было чуть больше пятидесяти. Меня, десятилетнюю, бабушка по путевке вывезла в Болгарию, на Солнечный Берег, и там мы с дедом очень коротко пересеклись. Я поглощала впечатления — море, аттракционы, мороженое и сахарная вата, а этот странный потасканный человек интереса совершенно не представлял. Абсолютно чужой и несчастливый. Тогда причину внутреннего отторжения я четко сформулировать не могла. Просто рядом было неуютно, что ли… Седая голова, запах сигарет, ультрамодный, на тот период, но как-то криво сидящий замшевый коричневый пиджак, дурацкий треугольник платочка из кармана, много глубоких морщин и неестественно загорелый цвет лица. Дед жил в Штатах. Довольно давно. Из интеллигентствующих эмигрантов — шестидесятников. Будучи в СССР литературоведом и критиком, он ничего другого не умел, и посвятил свою западную жизнь изучению вопроса самоидентификации как проблемы эмигрантского сознания. И, надо сказать, не преуспел. Кичась собственной высоколобостью, практически не общался ни с какими родственниками (с бабушкой они разошлись давно, она осталась в Союзе с двумя детьми и их семьями). В США социума он тоже не нашел, жил бобылем. Получал гроши, периодически публикуя свои опусы в какой-то захудалой газетенке, что-то типа: «…прежде у писателей-диссидентов был общий враг — Советский Союз, который они не уставали обличать и (хотя бы и в отрицании) от существования которого зависели. Ныне с гибелью СССР угасла и актуальность произведений большинства литераторов-невозвращенцев. Ориентируясь в основном на ценности западного, капиталистического общества, они не угадали навязанного сверху преобразования советского строя в криминально-бюрократическую систему, принесшую невиданное социальное расслоение». Итоговый вывод исследователя таков: «Литература третьей волны как целое не состоялась…» и все в таком духе…

Мы провели в Болгарии вместе один день. Я его запомнила. Дед из Америки привез мне в подарок плюшевого медведя с большой круглой кнопкой на животе. Если на нее надавить, медведь пищал: «Я скучал тебя». Фраза была очень странная и я спросила, почему она неправильно сформулирована по-русски? Грамотно будет: «Я скучал ПО тебе», — сказала я деду. «Это дословный перевод английского признания „I miss you“. Как говорят, так и переводят. Но мне кажется, что так даже теплее, интимнее как-то…» Я не поняла тогда, что такое «интимнее», если честно, и, по собственной безалаберности, забыла этого медведя, не помню даже, где. Не понравился мне он.

После нашей болгарской встречи прошло несколько лет, как в квартире раздался телефонный звонок. Мужской голос с небольшим акцентом поинтересовался, как мои дела, хорошо ли я себя веду, учу ли английский. Я сказала, что хорошо, и, да, учу. «А у меня для тебя подарок, Маша-растеряша», — сказал дед по телефону. Повисла пауза, а потом на том конце провода раздался писк: «Я скучал тебя!» Дед как-то надтреснуто и неестественно засмеялся и сказал, что нам передадут кассету с каким-то его выступлением. Я особенно не вдавалась, мне было пятнадцать, и из всех мужчин на земле меня волновал только хулиганистый Севка из дома напротив, к огромной «радости» моих родителей.

«Я видел в Ирландии и, кажется, во Франции полуразрушенные древние постовые башенки, стоящие посреди степной равнины, и надо сказать, что русская культура таких внутренних экзистенциальных башенок в русском человеке не сумела воздвигнуть», — вещал из магнитофона голос деда, цитирующего Суконика. Я не стала слушать до конца. Монолог закончился, пауза, шуршание. И вдруг: «Кнопка! Я скучал тебя!» Я ничего не почувствовала. Ни тепла, ни легкого шевеления в груди. Только недоумение… И, да, где-то в голове промелькнула мысль о возможном его одиночестве, но мгновенно улетучилась.

Я подумала про деда, когда случайно увидела статью «Диссиденты-лузеры». Летела по работе в Прагу и в самолете наткнулась на эту публикацию. Кстати, я журналист (возможно дедовы гены тому виной) и у меня много командировок. Жив ли? Ему уже много лет должно быть совсем… Бабушки не стало три года назад, мама о нем вообще при мне не вспоминала ни разу. Сразу по прибытии в отель, я дозвонилась в Штаты. «Дед, привет! Как ты? Это Кнопка. Помнишь меня?» Мне ужасно хотелось поговорить с ним о Мережковском, о Гиппиус, обсудить Довлатова и Бродского. Дед взял трубку не сразу. «Алло, кто это?» Акцент стал еще более выраженным. Голос был старым и дребезжащим. Пауза в узнавании была более длительной, чем приличествовало и хотелось бы мне. «Дед! Это я!» «Я скучал тебя». Я счастливо выдохнула. Мы проговорили больше часа, я просадила кучу денег. Но хотелось, безумно хотелось с ним говорить. Мы возвращались в шестидесятые, в его отъезд, во все волны писательской эмиграции, в его недоотношения с бабушкой и семьей, в мои счастливые влюбленности и разбитые любови. Как жаль, что мы не общались раньше! Я спросила, жалеет ли он о чем-либо, он сказал, что об упущенном времени сделать в жизни правильный выбор, хотя, черт его знает, какой выбор есть на самом деле правильный. Я сказала, что верный вектор движения показывает только время. Оно же и лечит. «Не, Кнопка, поверь старику. Время не лечит. Оно учит притворяться. Это не терапия, а косметический ремонт руин». Он зашелся хриплым смехом и разговор прервался.

Всю следующую неделю я была занята под завязку, и только перед отъездом, снова набрала его номер. Трубку сняли почти сразу. Чужой голос, американский сленговый английский. Мужчина сообщил, что он агент моего деда, дед умер позавчера и он занимается его делами. Спросил, кто я. Я ответила, что внучка. Агент помолчал, и сказал, что если меня зовут Кнопка, то дед перед смертью просил мне кое-что на словах передать. И если я чуть-чуть подожду, он обязательно сделает это. Повисла пауза, стали слышны шаги. Вот-вот, секундочку. «Я скучал тебя», — пропищал мне с другого конца земли старый плюшевый медведь.

***

Ранним сентябрем за окном георгиновое буйство. Крупные головы в скрученных узеньких конвертиках лепестков от кипенно-белых до темно-фиолетовых. Рыжие с желтым бархатцы, поздние хрупкие, слегка надменные румяно-красные розы. Кто-то очень серьезно подошел к дворовым газонным клумбам. Запах пряно-медовый. Особенно прохладными утренними часами, когда цветы набухают рассветной росой. Посреди альпийской горки торчат стрелочки нежно-розовых гладиолусов. Гладиолусы и георгины — прямая ассоциация со школьной линейкой… Сколько лет прошло, а холодок по спине нет-нет, а пробегает. Мурашчатые воспоминания — мама тащит меня за руку через дорогу. Тяжелый ранец давит на плечи, мамина рука ощущается ледяными тисками. Безумно хочется спать. Я ненавижу любое насилие, пытаюсь вырвать свою ладонь, дергаю изо всех сил, но безрезультатно. Мама без слов свободной рукой отвешивает мне подзатыльник, в звенящей и без того голове случается взрыв, я кусаю маму чуть выше часов, где-то между запястьем и предплечьем, выдираюсь и бегу в сторону дома… Сейчас, правда, я бы отдал все на свете, чтобы мама взяла меня за руку.

Сиреневые, розовые, бордовые астры высажены по краю, почти у бордюра. Их запах не чувствуется, он перебивается сильным шипрово-персиковым, смешанным с сигаретным, ароматом цветущего табака. Его белые граммофончики возвышаются над ровной астрово-хризантемной линией и вносят хаос в цветочную идиллию. Табак явно не высаживали специально, вырос сам. Табак пахнет точно, как мамины духи «Мицуко» от «Герлен». Мамин запах я не забуду никогда.

За глаза меня называют пижоном. Но я считаю, что это не выпендреж, а самоуважение. Мне нравится нравиться. Себе нравиться. Это нормально. Изысканный парфюм с кожаными и фужерно-дубовыми нотами (я однажды влюбился в Лайлайк Инкре Ноир и остался верен ему раз и навсегда), стрижка обновляется каждые три недели, гардероб полностью — раз в год. «…Быть можно дельным человеком и думать о красе ногтей…» Любовь к хорошей еде и качественной одежде привила мне в детстве мама. Черт, как много мыслей о маме, сегодня! Надо бы на кладбище съездить. Она была директором Главпивторга, и ей бесконечно что-то приносили. А она брала. Не стесняясь, брала. Во всяком случае, я не помнил ее смущения ни разу. Семья никогда ни в чем не нуждалась. Каким-то волшебным образом ее не посадили, и она умерла своей смертью в достаточно позднем возрасте. По молодости мать была мило капризной, а после шестидесяти это стало особенно заметно, и из дамы с изюминкой, приятной во всех отношениях, она превратилась в сварливую барыню. Бессловесному отцу доставалось здорово. Но, любя ее совершенно беззаветно, он все терпел, и по любым праздникам баловал новыми украшениями, цветами и нарядами. «Главная мера любви — это любовь без меры», — улыбался папа, глядя на сияющее мамино лицо. Она крутилась перед зеркалом, как девчонка, совершенно счастливая, пару минут, а потом моментально перевоплощалась как оскароносная актриса в собранную, жесткую бескомпромиссную деловую женщину с суровой складкой между бровями и стальным взглядом. И эта мгновенная метаморфоза меня всегда поражала. Самодисциплины ей было не занимать. У мамы всегда нужным образом по последней моде были выщипаны брови, облупленного маникюра или рваных колготок я на видел никогда. Она не расставалась с большим кожаным портфелем, в котором лежали кипы счетов и накладных, помада, духи (флакончик, похожий на русский терем с луковичной головкой, заполненный коньячного цвета жидкостью), пудреница с зеркалом и пуховкой, запасные колготки, лак для ногтей, печать со штемпельной подушкой, пачка дорогущих Marlboro и упаковка изделий номер два. У нее были свои люди в каждом магазине, которые оставляли ей лучшие продукты, ткани, обувь. Она была весьма привередлива в выборе, возвращала то, что не нравилось без объяснений, многим отказывала в обратных услугах. Когда я спросил, почему, она ответила: «В определенном возрасте слово „нельзя“ превращается в „не хочу“ и это спасает». Я запомнил.

Я замер перед шкафом на долю секунды. Потом достал песочную водолазку (светлое у лица омолаживает), джинсы мокрый асфальт, накинул кашемировое пальто цвета кэмел, кашне в сине-коричневую клетку. Быстрый удовлетворенный взгляд в зеркало, и вот оно — бледно-голубое распахнутое небо осени. Сегодня на работу пешком. Шел парком, наблюдал за детьми на веревочных качелях, за обнимающимися на скамейках парочками, щурился сквозь темные очки. Хотел ли я быть на их месте сейчас? Завидовал ли? Нет. Я никуда не торопился. Мама вечно куда-то спешила. Она подгоняла время, чтобы все успеть. Что все? Зачем? Видимо, по-другому, ей было не интересно. Но в этой своей гонке она умудрялась очень жестко контролировать, дрессировать и подгонять меня. Это был контроль не ради власти, а чтобы защитить — от плохих решений, от людей, которые могли навредить. Она советовала, с кем стоит вести переговоры, а с кем нет, ограждала от сомнительных знакомых, звонила в нужные инстанции, когда я сам не знал, куда обратиться. Её действия, жесткие и одновременно продуманные, часто спасали меня там, где я не успевал сориентироваться. Это сейчас я понимаю, что она использовала управление как способ заботы, а раньше сильно обижался и пытался минимизировать общение. Она находила меня на квартирах у друзей, присылала машину с водителем и отчитывала дома металлическим голосом, сидя в кресле с безупречной осанкой. Меня это дико бесило. Я говорил ей гадости и не извинялся. Она, раскуривала очередную сигарету и говорила: «Настанет день, когда ты захочешь попросить прощения, а будет не у кого». Иногда я с мстительным удовольствием наблюдал, как с возрастом одряхлев, она теряла контроль и становилась уязвимой, как ребёнок. Я не думал о том, что ее когда-нибудь может не быть. А этот день однажды настал…

Хорошо, когда понимаешь, что у тебя есть время. Время на созерцательность, на радость от простых мелочей, на понимание, что не надо никого догонять, кому-то что-то доказывать, завоевывать место под солнцем, начинать все сначала. Детство бесправно, а молодость суетлива. Зрелость бесценна, но очень краткосрочна, к сожалению. Боль и пустота, ощущение собственной ненужности, никчемности и беспомощности придут позже. Придут надолго, а потом наступит безвременье. Навсегда. Мать пахала неустанно, неслась как бронепоезд по рельсам под гору, и требовала от меня того же. Часто цитировала Софи Лорен: «Основной источник молодости — разум, талант и творчество.» А от себя добавляла — «Труд. Труд, дружок, сделал из обезьяны человека. Остановишься — упустишь жизнь. А жизнь упускать нельзя. Я буду вечно молодой». Здесь, мне кажется, она была не права. Надо остановиться, чтобы вкусить и почувствовать жизнь. Мой взгляд наткнулся на золотисто-желтое пятно среди зеленой травы. Одуванчик — летняя живая легкая радость среди осенней помпезной красочной напыщенности. Я нагнулся и замер над игольчатой солнечностью цветка. Мама! Мамочка! Сколько лепестков у одуванчика?