Записки доктора Гидеона Фелла

– Так я и думал, – пробурчал доктор Фелл и уже резче бросил: – Знаете, прекращайте этот балаган.

– Прошу прощения? – Джозеф Лессинг явно растерялся.

– Если не возражаете… – начал доктор Фелл. Позже Хэдли скажет, что никогда еще так не радовался, услышав в обычно рассудительном тоне приятеля гнев и несогласие, – если не возражаете, я хотел бы задать вам вопрос. Готовы ли вы поклясться чем-то дорогим вам (сомневаюсь, впрочем, что такое имеется), что ответ вам самому неизвестен?

– Да, – серьезно кивнул Лессинг.

Доктор Фелл немного помолчал, а потом с вызовом спросил:

– Задам вам еще один вопрос. Вы когда-нибудь стреляли из лука?

Хэдли обернулся к Феллу.

– Вот ахинея-то, – сказал он, не в силах избавиться от какого-то отвратительного ощущения, – прекращайте! Вы же не думаете, будто в девушку стреляли через окно из лука?

– Разумеется, нет, – уже спокойнее ответил Фелл. Он смотрел на Лессинга, – я говорю образно. Вы в детстве кидали камни? Не в кого-нибудь, а просто для веселья? Вы лазили по деревьям? Играли в пиратов? Размахивали мечом? Думаю, вряд ли. Поэтому вы видите мир в безотрадном, унылом свете, питаете неприязнь к романтике, чувствам, хорошему виски и всему чудесному, что есть вокруг. Как раз поэтому вы и не замечаете в этом деле нелепостей.

Начнем с того, что обычным криком стаю птиц с насиженного места не спугнуть. Малыш Харви у вас все время бегал и вопил, поэтому птицы наверняка привыкли к подобным звукам. И уж тем более лебеди – не станут они взлетать лишь потому, что вдалеке кто-то вскрикнул. Лебеди вообще не такие чувствительные. А видели вы, как мальчишки кидают в стену камень? Видели вы, как камень бросают в воду? И мелкие птицы, и лебеди испугались бы, только если что-то ударилось бы о стену, а затем о воду. Короче говоря, если что-то упало бы из зарешеченного окна.

Дальше. Женщина, испугавшись, не побежала бы на чердак, особенно если с чердаком у нее связаны скверные воспоминания. Она бросилась бы вниз в поисках защиты. Марта Лессинг не испугалась. Она поднялась наверх с какой-то целью. С какой? Едва ли ей там что-то понадобилось, ведь комната стояла пустая. Чего же она хотела? Единственное ее желание, о котором нам известно, – это поскорей увидеться с женихом. Она несколько недель его ждала. У чердака есть одна особенность – его оконце выше всех остальных в доме, и только оттуда видно дорогу до деревни.

Допустим, кто-то сообщил Марте, что ему показалось, просто почудилось, будто он заметил на дороге Артура Сомерса. Конечно, видно оттуда плохо, поэтому говорящий признал, что, возможно, ошибается…

Хм… Да… Вот так и расставили сети. Марта Лессинг немедленно побежала в отцовскую комнату за ключом, и плакала она от радости. Да только солнце на чердаке светило ей прямо в лицо, а до дороги все-таки далеко. Тут-то, по моему разумению, и крылась ловушка. Дело в том, что на подоконнике в этой комнате (в которую никто не заходил и которую так тщательно подмели, чтобы не осталось следов) кто-то предусмотрительно оставил… как там его, Хэдли?

– Полевой бинокль, – подсказал помрачневший Хэдли.

– И тем не менее, – возразил сам себе доктор Фелл, – имелась определенная помеха. Возьмите бинокль и попробуйте навести его на окно, где решетка такая частая, что рука едва пролезет. Прутья решетки будут мешать, сместить бинокль невозможно, ничего толком не увидишь и только раздражаешься. А здесь еще и солнце в глаза. Скорее всего, от нетерпения ты сложил бы бинокль и просунул его наружу, сквозь решетку, а потом прижал бы с противоположной стороны к решетке так, чтобы прут оказался между окулярами. Правда, – с беспощадной мягкостью продолжал доктор Фелл, – этот бинокль был непростой. Марта Лессинг сразу заметила, что изображение мутное, и попыталась настроить фокус. Для этого она повернула колесико в центре. И как только Марта повернула его, точно так, как курок пистолета приводит в движение пружинный механизм, из правого окуляра выскочил острый стальной штырь, который вонзился ей в глаз. Марта выронила бинокль, а держала она его с наружной стороны окна. Вместе с биноклем вылетел и штырь. Именно он проткнул шею лебедю, а потом скрылся под водой.

Доктор Фелл умолк. Он вытащил было сигару, но так и не закурил.

– Обычно у стряпчих полно работы, и они ни с того ни с сего не приезжают, а только по приглашению. Браунригг лежал пьяный, Малыша дома не было. Как упал бинокль, никто не видел. На это время убийце требовалось надежное алиби. Юной Мартой, единственной, кто угодил бы в такую ловушку, пришлось пожертвовать. Только так можно было спастись от ареста, а ведь кое-кому арест грозил с того момента, как убили доктора Лессинга. Лишь один человек разговаривал с Мартой Лессинг всего за несколько минут до ее смерти. Лишь один человек работал оптиком у ювелира, и в доме, по его собственному признанию, ему устроили мастерскую. Лишь один человек умел мастерить… – Доктор Фелл на миг умолк и, пыхтя, повернулся к Лессингу. – Интересно, они вас арестовали?

– Да, – кивнул коротышка, – я всего месяц назад освободился из Бродмура.

В темноте вдруг снова чиркнула спичка.

– Так это… – воскликнул Хэдли и осекся, – так это ваша мать умерла там, на чердаке? И какого черта тогда вы тут морочите нам голову всякими страшилками?

– Нет же, – недовольно проворчал Лессинг, – вы не поняли. Меня не интересовало, кто убил доктора Лессинга и бедняжку Марту. Вы неверно истолковали вопрос. И ведь я-то пытался объяснить вам, в чем проблема. Это не моя мать там умерла, а их – Браунригга, Харви и Марты. Поэтому они и боялись вешать вину на меня – боялись последствий, даже мысли такой не допускали. Я же сказал, что у меня имелся козырь и при упоминании о нем задрожал даже Браунригг, – сказал, верно? Вы что же, полагаете, что, будь моя мать сумасшедшей, они не упекли бы меня в тюрьму сразу, без раздумий? А?

Разумеется, – примирительно объяснил он, – на суде они под присягой подтвердили, что это моя мать сошла с ума. Я пригрозил сообщить суду правду, если бы они так не сказали. Иначе меня бы повесили. Остались только Браунригг и Малыш. Браунригг – стоматолог, Малыш учился на врача, и если бы все вскрылось… Впрочем, не в этом суть. Проблема не в этом. Это их мать сошла с ума, но сами они никого не убивали. А я убил – и доктора Лессинга, и Марту. Да, я совершенно нормальный. Почему тогда, много лет назад, я сделал это? Почему? Неужели этим поступкам нет разумного объяснения и измученная душа не получит ответа?

Спичка скрючилась, превратившись в красноватую золу, померцала и погасла.

Отчетливее всего запомнились Феллу и Хэдли его жесткие, словно выбеленные волосы в темноте ночи, глаза и почему-то притягивавшие взгляд руки. Джозеф Лессинг встал. Последнее, что они видели, – это его белая панама под склоненными деревьями.

Лица и вещи неизвестны

– В конце концов, – сказал хозяин, – это Рождество. Почему бы не достать скелет из мешка?

– Или выпустить кота из шкафа, – подхватил историк, которому нравилась точность даже в избитых выражениях. – Вы серьезно?

– Да, – ответил хозяин, – хочу выяснить, не опасно ли спать в той маленькой комнате на самом верху.

Он купил этот дом совсем недавно и устроил что-то вроде новоселья. Я давно уже думал, что праздник тут не помешает. Это был длинный, сырой дом с высокими окнами, запрятанный среди холмов Сассекса. Чересчур вытянутая гостиная, где возле камина собралась после ужина наша компания, насквозь продувалась всеми ветрами. Она была отделана красивыми темно-коричневыми панелями, где преломлялся свет от камина, так что по всей длине комнаты трепетали сотни маленьких отражений, точно в бесчисленных сумрачных зеркальцах. Однако в ней все равно гулял сквозняк.

Конечно, дом нам всем нравился. В нем имелось новейшее освещение и система отопления, хотя водопровод издавал призрачные звуки и утробный лязг всякий раз, когда открываешь кран. Однако в дом накрепко въелся запах прошлого, и тебя тревожила мысль, будто кто-то неотступно следует за тобой. Сейчас, когда хозяин и впрямь допустил подобную возможность, каждый из нас переглянулся со своей женой.

– Но вы не говорили, – удивилась жена историка, – ни разу не говорили нам, что здесь есть привидение!

– Я и сам не знаю, есть ли оно тут, – вполне серьезно ответил хозяин, – я лишь несколько раз стал свидетелем чего-то странного. Все в порядке, я еще никому не предлагал поселиться в той маленькой комнатке наверху. Поэтому, если хотите, закончим этот разговор.

– Вы же знаете, что мы не хотим, – сказал инспектор. В лондонской полиции он занимал должность помощника комиссара. Он закурил толстую сигару и был не прочь пообсуждать привидений. – Самое время и место послушать. Так что там у вас?

– Это, скорее, по вашей части, – медленно проговорил хозяин, а потом перевел взгляд на историка, – и по вашей тоже. События исторические. Полагаю, вы бы их назвали историческим романом.

– Возможно. А даты?

– Тысяча шестьсот шестидесятый год.

– Эпоха Карла Второго, верно, Уилл? – уточнила жена историка, порой докучавшая ему подобными репликами. – Обожаю их. Надеюсь, будет много громких имен. Ну, знаете, Карл Второй, и Бекингем, и все остальные. Помню, когда я была маленькой девочкой, я собиралась посмотреть, как… – и она назвала имя знаменитого актера, – будет играть Дэвида Гаррика. Я так этого ждала! Думала – вот увижу программку, а там и доктор Джонсон, и Голдсмит, и Бёрк, и Гиббон, и Рейнольдс, и все они то и дело будут на сцене появляться. Но в программке ни одного из них не было, и пьеса еще не началась, а я уже чувствовала себя так, будто меня надули.

Прозвучало это неубедительно, и историк с сомнением посмотрел на нее поверх очков.

– Заранее предлагаю, – сказал он, – если вы нашли в ящике какой-то древний неразборчивый текст или что-нибудь наподобие, можете рассчитывать на мою профессиональную помощь. Дайте мне что-нибудь старинное – и…

Впрочем, он тоже говорил без уверенности, а наш хозяин выглядел таким серьезным, что в гостиной повисло неловкое молчание.

– Нет, не в ящике – мне это пастор дал. И почерк не сказать чтобы неразборчивый. Показать не смогу, потому что отдал на перепечатку, но это дневник: огромное количество всякой информации. По большей части довольно скучной, впрочем, я уже с головой окунулся в семнадцатый век и, признаюсь, мне нравится. Дневник начали вести летом тысяча шестьсот шестидесятого года, сразу после Реставрации, и вели до конца тысяча шестьсот шестьдесят четвертого. Он хранился у мистера Эверарда Пойнтера, который владел поместьем Манфред – это в шести или семи милях отсюда, – когда оно было фермой. Я уже так хорошо знаю этого парня, – хозяин задумчиво посмотрел на огонь, – знаю, что у него ишиас, о его отношении к баранине и политике. Знаю, почему он ездил в Лондон поплясать на могиле Оливера Кромвеля, и догадываюсь, кто в его отсутствие стащил два мешка солода из его пивоварни. Для меня он немного ассоциируется с шапкой: у него была бобровая шляпа, которую он надевал на собственную свадьбу и, готов поспорить, носил до самой смерти. Из этой массы информации я почерпнул подробности о разных людях. А факты я узнал из записей коронерского заключения, которые одолжил мне пастор.

– Погодите! – Инспектор выпрямился. – Этот ваш Пойнтер увидел привидение и умер?

– Нет-нет. Ничего подобного. Но он был одним из свидетелей. Он видел человека, зарубленного насмерть, с тринадцатью колотыми ранами на теле, от руки того, кого не было на месте преступления, и оружие, которого не существовало.

Наступила тишина.

– Убийство? – спросил инспектор.

– Убийство.

– Где?

– В той маленькой комнате наверху. Ее раньше называли дамской комнатой отдыха.

Вам-то сейчас хорошо сидеть в прекрасно освещенной городской квартире и думать, будто на нас просто повлияла обстановка. Вы слышите гул автомобилей за окном или проклинаете чей-нибудь радиоприемник. Вы не бывали в том доме, насквозь продуваемом ветрами, которые дуют с меловых холмов, когда на три мили вокруг дома – непроницаемая стена тьмы и ты осознаешь, что вскоре тебе придется уйти к себе в спальню и выключить свет, добавив к стене мрака еще один кирпичик.

– К сожалению, – продолжал хозяин, – громких имен я вам не назову. Эти люди, за одним исключением, имели не больше отношения ко двору Карла Второго, чем мы – к свите Георга Шестого. Они жили в маленьком, полном забот и, возможно, невежественном мирке. Они, большинство из них, были свирепыми, воинственными роялистами, которые вновь вырезали над камином герб Стюартов и один-единственный раз выбрались в город в октябре тысяча шестьсот шестидесятого, чтобы посмотреть казнь королевских убийц. Дневник Пойнтера пестрит именами. Среди них есть сквайр Рэдлоу, в те времена – владелец этого дома и добрый друг Пойнтера, Марта, жена сквайра Рэдлоу, и его дочь Мэри.

Мистрис Мэри Рэдлоу было семнадцать лет, и она не относилась к тем девушкам, которые чуть что падают в обморок. Пойнтер, привыкший описывать все подробно, говорит, что ее рост – пять футов, а окружность груди – тридцать два дюйма. «Прелестная и изящная, с карими глазами и маленьким ртом», – пишет Пойнтер. Кудель она пряла получше любой другой женщины в графстве, как-то раз на спор осушила одним глотком пинту вина и обожала увлекательные зрелища вроде травли медведя или повешения. Я говорю это без осуждения – просто пересказываю факты. Она также любила нарядно одеваться и хорошо танцевала.

Летом тысяча шестьсот шестидесятого года мистрис Мэри обручилась с Ричардом Оукли из Рондина. Похоже, про Оукли никто ничего толком не знал. В дневнике он несколько раз упоминается, но Пойнтер отказался от попыток разобраться, что он за человек. Оукли был старше своей невесты и добродушного нрава, хотя и стригся, как пуританин. Еще он был большим любителем чтения. Он владел хорошим поместьем в Рондине и умело им управлял, но над книгами засиживался допоздна и немало свечей сжег. В любую погоду, и летом, и в стужу, он бродил по окрестностям, погруженный в раздумья такие мрачные, что самому Сатане впору.

Возможно, вы подумали, что мистрис Мэри предпочла бы кого-нибудь поживее. Однако Оукли, судя по всему, ее вполне устраивал и по всем статьям ей подходил – считается, что жены в подобном разбираются.

И вот тут-то возникла проблема. Во время Реставрации Оукли ходил бледноватый: не то чтобы его лояльность попала под подозрение, но вот имение свое он приобрел при Английской республике. Если новое правительство объявило бы сделки, заключенные в период Английской республики, незаконными, для Оукли это означало бы крах, а по деловым стандартам того времени заодно и конец его планам жениться на мистрис Мэри.

И тут появляется Джеральд Вэннинг.

Ох, ну и шуму он, похоже, наделал! Свежий и лощеный, прямиком из Версаля, Кёльна, Брюгге, Брюсселя, Бреды и прочих мест, которые он объехал со свитой некогда изгнанного короля. Вэннинг был одним из тех «самоуверенных молодых людей», на которых так жалуются старомодные кавалеры ранних лет Реставрации. До гражданской войны его семья относилась к наиболее влиятельным в Кенте. Все знали, что его ждет вознаграждение, – и не ошиблись.

Будь это любовный роман, я бы сейчас сказал, что мистрис Мэри влюбилась в этого молодого красавца и забыла про Оукли. Но кажется, правда состояла в том, что Вэннинг ей никогда не нравился. У Пойнтера же Вэннинг вызывал отвращение из-за своей привычки при каждой реплике кланяться и заносчиво улыбаться. Вероятно, мистрис Мэри понимала его не лучше, чем Пойнтер.

В дневнике есть описание обеда, который устроил сквайр Рэдлоу по случаю приезда Вэннинга в этот дом. Он приехал в карете, несмотря на ужасающее состояние дорог, и в сопровождении дюжины лакеев. На сквайра это произвело впечатление, хотя в отношении Вэннинга новый режим еще ничего не решил. Вэннинг уже носил длинные волосы, тогда как другие только отращивали их. Должно быть, местные жители выглядели кудлатыми чудаками, как те, кто начинает отращивать бороду, да и деревенщинами они были порядочными, что, вероятно, его забавляло.

Только вот среди них была и мистрис Мэри. Вэннинг взглянул на нее, положил руку на спинку кресла, поклонился, закатил глаза и принялся осаждать ее не хуже французского короля, который берет приступом город. Остроты сыпались из него словно из рога изобилия, он икал, он ходил гоголем, он бросал убийственно томные взгляды. Сквайр Рэдлоу и его супруга пришли в восхищение. Оукли из Рондина им нравился, но ведь не исключено, что через месяц Оукли останется без гроша, зато Вэннинга ждала головокружительная карьера, из чего сам он не делал секрета. В течение всего обеда Ричард Оукли с несчастным видом «отводил глаза».

Когда после обеда мужчины захмелели, Вэннинг заговорил со сквайром начистоту. Оукли, пошатываясь, выбрался наружу, под яблони, подышать свежим воздухом: из-за выпивки и навалившихся невзгод он чувствовал себя неважно. В табачном чаду Вэннинг и Рэдлоу наперебой заверяли друг друга в дружбе и рыдали. Вэннинг клялся, что пускай душа его сгниет в глубинах ада, как у Кромвеля, если он женится на ком-то, кроме мистрис Мэри. Сквайр проявлял стойкость и все же дрогнул. «Сэр, – сказал он, – вы злоупотребляете моим гостеприимством. Моя дочь связана обещанием, данным джентльмену, который только что покинул нас, но, возможно, нам следует прямо сейчас обсудить это». Пойнтер, который хоть и понимал вескость доводов, ушел домой встревоженным.

Так вот, Джеральд Вэннинг был не дурак. Я видел его портрет, написанный несколькими годами позже, когда в моду вошли завитые парики. Лицо у него холеное, хитрое и проницательное. Вэннинг получил настоящее классическое образование и немного баловался наукой – новомодной забавой той эпохи. Но самое главное, он умел просчитывать наперед. Во-первых, карие глаза и очарование девушки и впрямь сразили его. Во-вторых, мистрис Мэри считалась ценной добычей. Награждая преданных, король и сэр Эдвард Хайд вряд ли забыли бы Вэннинга из Мэллингфорда, а с другой стороны, от них всего можно было ожидать.

За следующие три недели все привыкли к мысли, что Вэннинг в конечном счете станет зятем сквайра. Разумеется, никто ничего не говорил и шагов никаких не предпринимал. Но при этом Вэннинг успел дюжину раз отобедать здесь и подарил жене сквайра брошь, когда-то принадлежавшую Карлу Первому. Об этом Пойнтеру с негодованием сообщила мистрис Мэри.

А затем пришла нежданная новость.

Дом и земли Оукли избежали опасности. Приняли закон, который подтверждал все сделки купли-продажи и аренды имущества со времен гражданских войн. Это означало, что Оукли снова стал выгодной партией, поэтому сквайр больше не оспаривал их договоренность.

У меня здесь есть рассказ и о том, как эту новость восприняли в поместье. Пойнтер об этом не пишет, и сведения я получил из записей коронерского заключения. Что поражает, когда читаешь эти хроники, так это тупая прямота, напор, подобные ветру или пистолетному выстрелу в голову, с которыми люди шли к осуществлению своих желаний. Потому что всего два месяца спустя усадьбу потрясло убийство.

Хозяин ненадолго умолк. Пламя в камине отбрасывало на стены живые блики. Хозяин посмотрел на потолок – по второму этажу расхаживал слуга.

– Вэннинг, – продолжил он рассказ, – казалось, воспринял этот факт довольно спокойно. Когда Оукли прибыл сюда с новостями, Вэннинг тоже находился в поместье. Было пять или шесть часов вечера. Мистрис Мэри, сквайр с супругой и Вэннинг сидели в дамской комнате отдыха. Это и есть комната на верху лестницы – маленькое квадратное помещение с двумя окнами с частыми переплетами, которые обычно не открывались. Все убранство ограничивалось дубовыми, обитыми парчой стульями, подрамником для рукоделия и буфетом, на котором скромно стояли тарелка с апельсинами, стеклянный кувшин с водой и несколько стаканов.

Свеча горела всего одна, да и та стояла вдалеке от Вэннинга, поэтому лица его толком никто не видел. На нем был сюртук для верховой езды, а на коленях лежала рапира. Когда Оукли вошел и сообщил новости, Вэннинг положил руку на рапиру, но затем «отвесил поклон» и вышел, не произнеся больше ни слова.

Свадьбу предварительно назначили на конец ноября – этого захотели оба, и Оукли, и мистрис Мэри. Сквайр принял это известие с большой радостью, поскольку за истекшие месяцы никаких сногсшибательных привилегий Вэннинг не получил. Правда, исцеляющий раны и благословенный парламент наградил его пятьюстами фунтами в год, однако по достатку он разве что незначительно превосходил Оукли, договор есть договор, сказал сквайр, и Оукли ему как родной дражайший сын. Никто, кажется, не знал, чем тем временем занимался Вэннинг, кроме того, что он спокойно осел в Мэллингфорде.

Тем не менее с той поры по окрестностям поползли любопытные слухи, причем все они крутились вокруг Ричарда Оукли. Пойнтер записал некоторые из них, сначала, видимо, не осознавая, к чему это все ведет. Невесомые, как пух одуванчика на ветру, слухи эти разлетались по округе и давали корни.

Кто такой вообще этот Оукли? Что о нем известно, кроме того, что он приехал сюда и купил землю во времена Оливера? У него обширные знания и свыше сотни книг в доме – что за нужда ему в них? Кто он? Богослов? Доктор словесности или физики? Или ученый, занимающийся науками не вполне естественными? Зачем он подолгу гуляет по лесу, особенно после заката?

На все вопросы Оукли отвечал, что он такой по природе. Но честный человек, имеется в виду простой человек, такой природы не понимал. Лес густой и непроходимый, сложно сказать, что там творится после наступления темноты, поэтому честный человек предпочитал кабак. Времена выдались неспокойные, поэтому такая молва разлетелась еще быстрее. Переломанные кости Революции срастались с трудом. Ко всему прочему погода тоже вела себя неестественно. Зимой холодов совсем не было: в январе в воздухе висела дорожная пыль и роились мухи, а на розах зазеленели листья.

Оукли никаких сплетен не слышал или делал вид, будто не слышит. И тут Джейми Эйчен, парнишка, слабоватый умом, а потому бесстрашный, увидел, как в Гэлес-Гопс нечто преследует Оукли. Мальчик сказал, что плохо разглядел, поскольку дело было после заката, но слышал, как оно шуршит за деревьями и высматривает мистера Оукли. По словам парнишки, это был человек, вот только живой ли, этого Джейми не знал.

Под вечер в пятницу, двадцать шестого ноября, Джеральд Вэннинг в одиночестве прискакал в этот дом. Было семь часов, для сельской местности время позднее. Его впустил в нижний зал Киттс, дворецкий сквайра, и Вэннинг спросил о мистере Оукли. Киттс ответил, что Оукли наверху с мистрис Мэри и что сквайр поужинал с мистером Пойнтером, а сейчас спит.

Оружия у Вэннинга при себе не было – это точно. Киттс держал свечу высоко и пристально смотрел на гостя: у дворецкого появилось дурное предчувствие, и даже когда гость снимал перчатку, Киттс краем глаза наблюдал за ним. На Вэннинге были ботфорты, полурасстегнутый сюртук для верховой езды, кружевная лента на шее и плосковерхая бобровая шляпа с золотой лентой. Под заостренным носом топорщились небольшие усы, и он весь вспотел.

– Полагаю, мистер Оукли привел с собой друга, – сказал Вэннинг.

– Нет, сэр, – возразил Киттс, – он один.

– Но я уверен, что за ним следовал его друг, – настаивал Вэннинг. Он дергал головой, озирался и даже подпрыгнул, точно от прикосновения, и все вглядывался в углы, как будто играл в прятки. – Ладно! – Вэннинг с шумом выдохнул. – Проводи меня к мистрис Мэри. Стой! Сначала позови с кухни пару-тройку проворных парней, и вы все меня проводите.

Киттс насторожился и спросил, в чем дело. Вэннинг не ответил, но приказал проследить, чтобы слуги принесли дубинки и фонари. Вчетвером они поднялись наверх, Вэннинг постучал в дверь, и ему предложили войти. Слуги оставались снаружи, дубинки и фонари дрожали у них в руках: позже они так и не смогли объяснить почему.

За открывшейся дверью Киттс заметил мистрис Мэри, сидевшую за столом в платье из розовой парчи, которое она надевала только по воскресеньям, и Оукли – тот сидел на краешке стола возле Мэри. Оба они обернулись, явно удивленные.

Вскоре Киттс услышал голоса, но настолько тихие, что он так и не разобрал, о чем говорят. Речь становилась все быстрее, а затем послышалось какое-то движение. Последним, что Киттс услышал наверняка, – был грохот, как будто опрокинули канделябр. До дворецкого донесся удар, какой-то пронзительный звук, пыхтенье, потом – словно потасовка и вдруг крик мистрис Мэри, перекрывающий остальной шум.

Киттс и трое его сопровождающих налегли на дверь, но ее заперли. Они так ломились, что разбудили спящего внизу сквайра, но дверь не поддавалась. Внутри сначала наступила тишина, а после кто-то, спотыкаясь, на ощупь, двинулся к двери. Сквайр и мистер Пойнтер прибежали наверх, как раз когда дверь отперли изнутри.

Внутри стояла мистрис Мэри, часто и тяжело дыша, с широко раскрытыми глазами. Край юбки она приподняла – он был выпачкан кровью, словно им вытерли оружие. Она крикнула слугам, чтобы те посветили, и один из слуг просунул внутрь фонарь.