Темная материя

Перед Радомиром стоит графин с водой. Перед остальными ничего нет. Мне это кажется неравенством.

— Добрый вечер, дорогие зрители! — говорит Лаврецкий так, словно все восемь миллионов сидят у него на коленях. — Сегодня мы поговорим о том, что вокруг нас, но чего мы не видим. И начнём с нашего гостя, Сергея Сатейникова. Сергей, говорят, вы утверждаете, что ядро Земли реагирует на невидимое вещество. Расскажите.

— Не «утверждаю». Предполагаю. И предсказываю. В течение следующих восьми дней проверка либо подтвердит меня, либо нет.

— То есть вы рискуете?

— Нет. Рискуют те, кто боится ошибиться. Я наоборот: не боюсь.

Лаврецкий радостно кивает, и три зуба в камеру подряд.

— А вот Радомир считает, что вода хранит память. Радомир, вы же работаете именно с этим?

— Я структурирую воду взглядом, — отвечает Радомир. — Земля — это в основном вода. Внутри.

— Внутри там железо, — говорю я.

— Железо — это застывшая вода, — мягко объясняет Радомир.

Студия замирает. Философ делает пометку в блокноте. Виолетта Сергеевна одобрительно звенит лунными камнями.

— Интересная версия, — говорю я. — Тогда магнитное поле у нас, получается, от замёрзшей воды? Удивительно, что холодильники до сих пор не ворчат.

Из глубины зала доносится смешок. Лаврецкий мгновенно хватает смешок и разворачивает его в мою сторону.

— Сергей, но вот Виолетта Сергеевна утверждает, что все ваши якобы колебания ядра можно объяснить ретроградным Меркурием.

— Совершенно верно, — подтверждает астролог. — Меркурий уходит назад, и всё внутри уходит назад вместе с ним. Планеты ведь тоже живые.

— Хорошая версия, — киваю я. — Но у меня есть возражение. Меркурий находится на расстоянии в десятки миллионов километров, а масса его в двадцать раз меньше земной. Ретроградным он только выглядит, на самом деле просто мы его обгоняем по орбите. Это как если бы вы сидели в поезде, обогнали другой поезд, а потом обвинили его в том, что он едет назад. Он едет вперёд. Это вы виноваты.

Пауза. Виолетта Сергеевна поднимает бровь, и бровь, судя по звону, тоже в лунных камнях.

— То есть вы обвиняете Меркурий в невиновности?

— Я обвиняю пассажира.

Зал смеётся, но не надо мной. Я сам не сразу понимаю, что это значит.

Лаврецкий чувствует перемену ветра. Телевидению нужен конфликт, а не человек со здравым смыслом. Он наклоняется ко мне, и зубы становятся добрее, что всегда хуже.

— Сергей, а как же быть с тем, что у вас нет учёной степени? Нет аффилиации? Научное сообщество, как мы знаем, вас не признаёт?

— Научное сообщество, как и Вселенная, ничего не признаёт, — говорю я. — Оно сообщает. Если в субботу в двенадцать часов тридцать минут ядро Земли не вздохнёт, как я обещал, вы пригласите меня снова, и мы вместе посмеёмся до рекламы. Я даже кастрюлю принесу.

— А если вздохнёт?

— Тогда вы пригласите меня снова всё равно. Но уже без смеха.

Радомир одобрительно кивает и размешивает воду в графине пальцем. Философ спрашивает: «А что именно вы понимаете под "ядром"?» — и следующие пять минут мы выясняем, что под ядром понимается ядро, а он под ним — «метафору центра». На этом передача заканчивается. В гримёрной мне вручают конверт и бутылку воды «с зарядом Радомира». Я оставляю воду на столе. Конверт кладу в карман куртки, и он, к сожалению, не шуршит.

Телефон вибрирует уже в такси. Сообщение от Лины:

«Мы с Зинаидой Павловной смотрели. Она выключила сериал. Просила передать: сантехник держится достойно».

Я долго смотрю на экран. Потом пишу: «Передай ей, что стояк в порядке».

Двенадцатым днём, ещё до эфира, Лина делает то, о чём меня предупредила только постфактум.

— Слушайте, — говорит она по видеосвязи в три часа ночи. Лицо у неё синее от монитора, банка в руке строго вертикально. — Мне надо вам признаться. Только не орите.

— Я не ору. Я сплю.

— Не спите. У вас горит свет.

Это правда. Я сижу на кухне и чищу яблоко, потому что некоторые вещи надо чистить, когда нервничаешь.

— В общем, — продолжает она. — Открытые данные магнитных обсерваторий у нас есть. Но они приходят с задержкой в несколько суток, а потом ещё чистятся, сглаживаются и приводятся в приличный вид. Это не годится. Нам нужен сырой поток, секундный, прямо с магнитометров. Чтобы увидеть всё в момент, а не в отчёте.

— И?

— У лаборатории Аркадия Вениаминовича есть соглашение с несколькими станциями. Обмен данными в реальном времени. Закрытый, по логину. Логин у него на жёлтом стикере под клавиатурой.

— Лина.

— Я ничего не взламывала. Я просто подняла клавиатуру, чтобы протереть, и увидела, а память у меня, к сожалению, хорошая.

— Это...

— Это называется «ситуационная осведомлённость». — Она отпивает из банки. — Не волнуйтесь, я ничего не скачиваю, только смотрю. Он всё равно не заходит в этот интерфейс с две тысячи девятнадцатого года, у него там даже последний вход записан как «не помню».

— А если заметят?

— Заметят — скажу, что занималась кодой.

— Кода — это же не это.

— Для охранника, который помнит всех, кто выходит после девяти, всё, что мигает, — это кода.

Я кладу яблоко на стол. Эйнштейн, спавший у батареи, поднимает голову, и мы оба понимаем, что в этом деле у нас появился уголовный элемент.

— Хорошо, — говорю я. — Только без глупостей.

— Глупости будут после дня Х. До него только расчёты.

Двадцать второй день приходит в субботу. С утра идёт дождь, и стекло кухни покрыто мелкими каплями, как будто кто-то запускает по нему бесконечный шум. Интервал по Лининым расчётам начинается в семь утра и заканчивается в одиннадцать вечера. Центр — в двенадцать тридцать.

Я включаю ноутбук в одиннадцать. Лина выходит на связь в одиннадцать ноль две, уже с тремя окнами на экране. У неё в кадре стоят не банки, а целая энергетическая батарея, и это, кажется, повод для тревоги за её печень.

— Я подключилась ко всем, — говорит она. — Шотландия, Эскдалемюр. Южная Африка, Хермонус. Япония, Какиока. Австралия, Канберра. Ещё две в Европе. Секундные данные, сырые. Всё, что у Аркадия Вениаминовича на стикере.

— А в Бельске?

— Бельск у нас в резерве.

— Вы уверены, что...

— Тихо. Я думаю.

Мы замолкаем. Вместо разговора теперь тикает чайник, которого никто не включал, и гудит холодильник, мой единственный слушатель. Эйнштейн, поняв, что происходит нечто, требующее его присутствия, запрыгивает на стол и садится рядом с ноутбуком. Он смотрит на экран, как смотрят на чужую рыбалку.