Повествование о различных путешествиях по Белуджистану, Афганистану и Пенджабу. Том I

Утром, принимая во внимание приключения минувшего дня и бесполезность моего проводника, которая, если я пойду дальше, подвергнет меня новым приключениям, я решил, пока ещё могу, повернуть назад и вновь присоединиться к Бовани Дасу. Поэтому я отправился обратно, но не совсем той же дорогой, на этот раз избегая пустыни или лишь огибая её край. К вечеру мы достигли большой деревни, где находился сикхский отряд, не слишком склонный к любезности, однако я встретил двух купцов-лохани, которые, как только узнали во мне ференги, пригласили меня в своё жилище и предложили быть их гостем. Эти люди путешествовали по Индии, продавая свои фрукты и лошадей, и поэтому в некоторой степени знали европейцев. Они громко восхваляли европейскую справедливость и щедрость и заявляли, что счастливы оказать дружбу всякому встреченному ими человеку этой нации. Они сообщили мне, что продали кобыл Фати Сингху Алуавале, что тот выдал им распоряжение получить деньги в деревне, которой владел, и что теперь они ожидали их получения. Эти люди очень щедро меня угощали и чрезвычайно хотели, чтобы я объяснил, что мои соотечественники делают с собачьими головами, поскольку в Индии они видели, как люди убивают этих животных ради того, чтобы продать их головы господам. Я не мог понять, что они имеют в виду, а они предположили, что головы, возможно, употребляют для приготовления лекарств, и лукаво заметили, что уж никак не в пищу.

Я не мог ни разгадать эту загадку, ни убедить их, что не скрываю от них своего знания. Позднее, размышляя о том, какое обстоятельство могло произвести столь сильное впечатление на воображение этих лохани, я вспомнил обычай в определённые времена года отстреливать бродячих собак в военных поселениях из опасения, что они могут быть бешеными или сделаться такими. Те же люди заметили обычай производить ружейные залпы на военных похоронах и совершенно серьёзно спросили, не означает ли это угрозу небесам на случай, если души погребённых не будут приняты.

На следующий день я нашёл Бовани Даса в деревне, где оставил его, и, вернув ему его проводника-ткача, снова переправился через реку и возвратился в Дера.

Теперь я решил идти прямо к горам, выбрав своим ориентиром разрыв в них, который мне всегда показывали как обозначающий Даррабандский проход. Я надеялся снова встретить факира Мухаммеда Резза, хотя с тех пор, как я покинул его палатки, могло пройти немного больше месяца. Я вышел до восхода солнца, и утро было прохладным и приятным. Научившись у моего друга хаджи презирать дороги, я двинулся прямо через страну и шёл в прекрасном расположении духа. Вблизи Дера джангала мало, и немногие кусты карита, разбросанные по равнине, теперь были покрыты красивыми красными цветами. Однако этот восхитительный пейзаж длился недолго, и я вышел на голую поверхность, где едва находилось растение или куст, способные внести какое-либо разнообразие, а жара, как всегда в этой стране вскоре после восхода солнца, становилась сильной. Всё же я не ослаблял шага и уже проделал значительный путь, когда меня соблазнили два или три куста крупнее обычных, к которым я свернул и, к своему удовлетворению, обнаружил то, чего почти не ожидал, но чего желал, — небольшой водоём. Вода была очень мутной, но пить её было можно. Я прошёл ещё гораздо дальше, когда вдали различил двух юношей и пасущихся верблюдов. Я направился к ним; и, когда приблизился, они явно были поражены и моим появлением, и моей внешностью. Младший хотел убежать, но старший остановил его и дождался меня. Я не очень хорошо их понимал, но видел, что причиной страха был цвет моей кожи. Младший парень, по-видимому, считал меня дэвом и ни за что не хотел приближаться, хотя другой уверял его, что я всего лишь человек и бояться нечего. Последний попросил меня вытянуть руку, и, поскольку я решил, что он хочет таким образом успокоить своего товарища, я подчинился, после чего он схватил меня за запястье и, выкрутив его, повалил меня на землю, не оставив возможности сопротивляться. Он позвал своего приятеля подойти и осмотреть узел, который я нёс за спиной, однако никакие уговоры не могли рассеять страх мальчика, и тот держался в стороне. Этот негодяй всё сильнее выкручивал мне запястье, пока я не закричал, что я нукар, или слуга, наваба; услышав это, он внезапно отпустил меня и отошёл, позволив мне подняться на ноги. Увидев, что упоминание наваба его испугало, я пригрозил ему всяческой местью, после чего он указал на своих верблюдов и спросил, не хочу ли я выпить молока. Я спросил, есть ли у него пиала, или чаша, и понял, что он намеревался надоить молоко мне прямо в ладони, от чего я отказался, поскольку тем самым поставил бы себя в положение, которое могло склонить его ещё раз воспользоваться преимуществом. Я прошёл недалеко, когда появился небольшой джангал, и вскоре достиг деревни, которую, как я понимал, должен был встретить на своём пути, что было приятно, поскольку доказывало, что я не отклонился от правильного направления. Я не остановился там и вновь вышел на ровную поверхность, которую пересекал до вечера, не встретив ни одного человека и не увидев никаких следов жилья. Я всё ещё шёл, когда на большом расстоянии заметил человека, который двигался пешком и был явно вооружён. Он пересекал мой путь, однако я направился к нему и в конце концов подошёл совсем близко, прежде чем он вообще меня заметил. Я заставил его вздрогнуть, обратившись к нему со словами «Салам алейкум», однако он быстро оправился от удивления и ответил на моё приветствие. Я обнаружил, что он тоже чужой и, хотя направлялся в какую-то деревню, едва ли знал, находится ли на дороге к ней; поэтому, оказавшись в одинаковом затруднении, мы охотно согласились искать её вместе. Я сразу сказал ему, что я ференги, что ничуть не уменьшило его любезности. Мы наткнулись на гнездо какой-то крупной птицы, в котором лежали два или три яйца. Мой спутник взял одно из них, внимательно осмотрел, произнёс несколько благочестивых восклицаний и затем осторожно положил обратно. Достигнув группы высоких деревьев, он взобрался на одно из них, чтобы посмотреть, видна ли деревня, которую он искал, и мы добрались до неё лишь в темноте. Там у него был знакомый, в доме которого нас обоих устроили на ночь.

Утром я пошёл вместе с двумя лохани, направлявшимися в Гандапур, которого мы достигли после короткого, но трудного перехода. Здесь живёт Омар-хан, вождь лоханийского происхождения. Его доход составляет около шестидесяти тысяч рупий, из которых двадцать тысяч он платит навабу Дера. Древняя столица округа — Даррабанд, романтически расположенный на возвышенном берегу горного потока. Омар-хану принадлежат тринадцать деревень. Они не могли бы давать ему доход в шестьдесят тысяч рупий; но большая его часть получается от племён лохани, которые ежегодно приходят и остаются в этой части страны в холодное время года. Они селятся, более или менее, по полосе к западу от Инда, между рекой и горами. В Даррабанде их особенно много, и здесь, как и в других местах, они платят определённую сумму за разрешение поселиться и за право пасти своих верблюдов. В этом округе с наступлением весны различные племена собираются; их торговцы, разошедшиеся по Пенджабу и Индии, возвращаются; после чего объединёнными группами они идут через округ Так и, уплатив пошлину его вождю у крепости Дарбарра, вступают в горы и, силой прокладывая себе путь через населяющие их орды вазири, направляются к Хорасану. Затем купцы расходятся по соседним областям, вплоть до Бухары, продавая свои товары и изделия и закупая лошадей, фрукты и красильные вещества для предприятий следующего года. Омар-хан содержит на жалованье сто восемьдесят пехотинцев.

Лохани отвели меня в свой хель, или скопление палаток, где меня хорошо приняли, однако я с сожалением узнал, что Мухаммед Резза уехал несколькими днями ранее. Богатый купец Джехан-хан взял на себя заботу о моём угощении, и я оставался несколько дней в Гандапуре; но, обнаружив, что скорого выступления отряда ожидать не приходится, поскольку он дожидался некоторых своих людей из Хиндустана, я отправился в Даррабанд, находившийся в трёх или четырёх косах, который мне хотелось увидеть. Этот город имеет небольшой базар и несколько больших старых домов, однако они покинуты и разрушаются, поскольку их прежние индусские владельцы бежали. Вода горного ручья считается нездоровой, и жители снабжают себя водой из небольшого канала, текущего к северу от города. Окрестности приятны, и жара, хотя и сильная, не показалась мне столь изнурительной, как в Дера. Горы находятся приблизительно в двух косах, а промежуточное пространство заполнено оврагами и пересечённой местностью. В саду Омар-хана есть несколько виноградных лоз и фиговых деревьев, а в некоторых соседних деревнях выращивают мелкие яблоки невысокого качества. Посевы, главным образом пшеница, обычно находятся далеко от деревень; и во время жатвы жители покидают свои жилища до тех пор, пока урожай не будет собран. В это время существует значительная опасность со стороны вазири — этим названием здесь, по-видимому, именуют все горные племена, — которые спускаются вниз и не только грабят, но и убивают. Даррабанд часто посещался этими разбойниками. Во время моего пребывания здесь все спали на крышах домов в качестве меры предосторожности, не забывая вытягивать наверх лестницы, по которым поднимались.

Муса-хан, житель Даррабанда, принял меня в своём доме, и я провёл несколько дней под его крышей; но, не получая никаких известий о приближении купцов-лохани, я решил снова отправиться в Так хотя бы лишь для того, чтобы увидеть лежащую между ними страну, поскольку уже убедился, что могу совершенно свободно передвигаться. Мой путь шёл вдоль подножия гор, и деревни попадались на расстояниях четырёх, пяти и шести косов одна от другой. Меня везде приветствовали, однако в одной из них мне сказали, что Бог, должно быть, был со мной, иначе я никогда не смог бы до неё добраться, поскольку ни один местный житель не отважился бы пройти, как я, один из страха перед вазири. Дорога именно к этой деревне была чрезвычайно пустынной и проходила через глубокие овраги и расселины, покрытые высокой густой травой и джангалом. Во время пути я не опасался людей, но временами размышлял о том затруднении, в котором оказался бы при встрече с дикими кабанами и другими свирепыми животными, которых, как я знал, здесь было достаточно много. В другой деревне молодой человек попросил меня дать ему амулет, который обеспечил бы любовь прекрасной девушки, в которую он был влюблён, или, как он выразился, заставил бы её следовать за ним как собака. Чтобы удовлетворить его, мне пришлось написать что-то на бумаге, чем он остался настолько доволен, что не только был очень услужлив, пока я оставался там, но и проводил меня две или три мили по дороге, когда я ушёл.

Наконец я достиг деревни, зависевшей от Калаичи, небольшого округа, расположенного между землями Даррабанда и Така и управляемого вождём Мозафар-ханом. Город Калаичи находился приблизительно в шести косах к северу, и мне несколько хотелось его посетить, однако обстоятельства помешали. Говорят, что он торговый, имеет большой базар и что товары там продаются по более умеренным ценам, чем в Дера. Доход Мозафар-хана исчисляется в восемьдесят тысяч рупий, из которых двадцать тысяч выплачиваются навабу Дера. В экспедиции против Марвата, предпринятой из Дера по наущению сикхов, он участвовал с отрядом в семьсот человек. Однако едва ли он способен постоянно содержать на жалованье столь большое число людей и, вероятно, по этому случаю вывел все силы своей страны, где владельцы земель держат их на условиях военной службы. Кроме того, следует помнить, что жители этих стран считают себя слугами своих соответствующих князей и благодаря своим воинственным склонностям легко собираются в войско. Округ Калаичи включает не слишком много деревень: восточная его часть плохо обеспечена водой, а западная, простирающаяся до гор, состоит из оврагов и густого джангала, кроме того, подвергаясь набегам разбойников-вазири. В джангалах множество диких кабанов, и охота на них служит главным развлечением хана. Дыни, обычные во всех этих странах, в Калаичи особенно хороши.

Однажды рано утром я достиг деревни, где обнаружил большую группу мужчин, сидевших на чахарпаях, или кроватях, и, по-видимому, бывших чужаками. Я присоединился к ним, и, хотя не понимал наречия, на котором они говорили, они пригласили меня сесть и передали несколько кусков лепёшек, которыми только что закончили трапезу. Один из них, говоривший на хиндустани, обратился ко мне и убрал положенные передо мной куски лепёшек, объяснив своим товарищам, насколько я мог понять, что такая пища не подходит мне, поскольку я ференги. В результате приготовили свежие лепёшки и подали их с маслом и сахаром. Многие в компании были расположены пошутить и делали движения, словно перерезают человеку горло или стреляют из лука, на что мне оставалось лишь смеяться, как смеялись они сами. Человек, говоривший на хиндустани, казался среди них занятой и важной особой и постоянно находился в движении; поэтому я видел его мало, но, когда они приготовились уходить и некоторые, как я смог понять, предложили мне отправиться с ними, я попросил его сказать, кто они и куда направляются. Он ответил, что они живут в горах, но затем вернутся в деревню. У меня появилось некоторое желание пойти с ними, которое усилилось, когда я увидел, как они выглядели верхом, ибо оказалось, что на каждом был своего рода кафтан или сюртук из красного стёганого полотна, подбитый жёлтым, и, поскольку вооружены они были лишь копьями, саблями и щитами, общий вид был весьма недурён, а я удивлялся, откуда могли явиться такие люди. Поэтому я смешался с немногими пешими, и до самого вечера мы совершали чрезвычайно утомительный переход среди холмов, после чего остановились в месте, где протекал ручей. Там мы остались, причём большая часть отряда разошлась, и провели следующий день. Для одного из них принесли чахарпай и поставили под выступом скалы, были также доставлены превосходные лепёшки и масло, так что жильё, вероятно, находилось неподалёку, хотя я его не видел. Когда солнце поднялось в зенит, я пожаловался на жару, и человек, которому принадлежал чахарпай, уступил его мне, после чего меня оставили одного. На следующее утро мне знаками велели подняться, и я обнаружил, что нам предстоит возвращаться, что мы и сделали, снова достигнув деревни, из которой вышли. Я и прежде заметил, насколько предупредительны были жители деревни с этими людьми, а теперь они с большой поспешностью принесли чахарпаи. Однако надолго они не понадобились, поскольку отряд после короткой остановки отправился в Калаичи, оставив меня продолжать путь к Таку. Когда они ушли, жители деревни рассказали мне, что это были воры и вазири, так что их собственная любезность объяснялась страхом. Далее они сообщили, что несколькими днями прежде отряд этих людей пытался перехватить Мозафар-хана во время охоты, но столкновение оказалось для них неудачным, поскольку хан захватил в плен двух или трёх из их числа. Люди, которых я видел, направлялись с поручением добиться освобождения своих товарищей, содержавшихся в Калаичи. Жители деревни спросили меня, как я, человек разумный, мог пойти вместе с ними в горы, и я ответил, что мой разум подсказал мне, что они не причинят мне вреда, поэтому я и пошёл с ними.

Я оставался в этой деревне весь день, а на следующее утро вступил в округ, зависевший от Така; отсюда, переходя из деревни в деревню, я снова оказался в столице Сирвар-хана, хотя не сообщил о своём прибытии ни ему, ни его сыну Алладад-хану, поскольку не намеревался задерживаться.

ГЛАВА VI.

Замечания. — Различные пути. — Отъезд из Така. — Приём в деревне. — Происшествие. — Попытка ограбления. — Сайид из Пешавара. — Кунди. — Правитель. — Тревога. — Холмы Марвата. — Прекрасный вид. — Сефед-Кох. — Деревня Марват. — Устройство домов. — Хороший приём. — Лакки. — Разбойники. — Наггар. — Малик, его поведение. — Спор. — Радушие жителей. — Состояние общества. — Учтивость малика. — Он желает, чтобы я остался. — Ссора. — Агенты Мир Камарадина. — Упущенная возможность. — Политические отношения Марвата. — Земледелие и проч. — Характер народа. — Состояние власти. — Преимущества Банну. — Позы. — Одежда. — Любовь к родине. — Правительство. — Его соответствие состоянию общества. — Прежнее состояние Банну. — Следы древнего процветания. — Ремёсла. — Махараджа Ранджит Сингх.

К этому времени я настолько убедился, что могу свободно странствовать среди грубых племён и народов этой части страны, что перестал заботиться о поиске спутников. Кроме того, я обнаружил, что нет никакой необходимости скрывать, что я ференги, и что, напротив, признание этого обеспечивало мне лучшее обращение. Жители деревень были спокойны и миролюбивы и считали своим долгом помогать в нуждах чужеземцу и путешественнику. Среди них нечего было опасаться, а небольшие неприятности, если и случались, возникали от случайных встреч с отдельными людьми на дороге. Поэтому теперь в Таке я расспрашивал лишь о различных путях, которыми можно было добраться до Пешавара; и из того, что я услышал о дороге через Банну, я склонился выбрать её, невзирая на указанные опасности, поскольку уже научился оценивать их и приобрёл уверенность, которая сама по себе значительно уменьшает их.

Обычная дорога из этой части страны в Пешавар идёт вдоль берегов Инда до Кала-Бага, знаменитого своими соляными горами, а оттуда через Шакр-Дарру в Кохат, в Бангаше. Мне советовали следовать этим путём как потому, что он считался более безопасным, так и потому, что я, вероятно, мог получить всякую помощь от Ахмед-хана, вождя Иса-Хеля, города на дороге к югу от Кала-Бага, который питал такую склонность к ференги, что слава об этом разнеслась по всей стране. Поскольку миссия мистера Эльфинстона в 1809 году прошла этим маршрутом, я решил избрать мало посещаемый путь через Марват и Банну.

Репутация патанов, населяющих эти страны, такова, что факиры, или нищие, боятся туда заходить. Вверив себя Божественному Провидению, я решил отдаться в их руки и однажды вечером повернулся спиной к городу Так и один вышел на дорогу. Пройдя на север около пяти или шести миль, я оказался близ деревни, когда собрались тучи и стал угрожать дождь. Я сел под кустом карита, пока шёл ливень, продолжавшийся до приближения ночи. Тогда я покинул своё убежище и вошёл в деревню, чтобы найти место для ночлега и отдыха. Я обнаружил группу людей, сидевших в небольшой хижине, или навесе. Один из них заговорил со мной и расспросил о моей стране и религии. Услышав, что я европеец и христианин, он сообщил своим товарищам, что Хазарат Иса, или наш Спаситель, был асил, то есть настоящий патан. Это приятное сообщение обеспечило мне самый сердечный приём и возбудило некоторое любопытство, для удовлетворения которого разожгли огонь, чтобы лучше рассмотреть мои черты. Мне принесли лучшее угощение, какое могла предложить деревня, и в таком количестве, что я вынужден был просить пощады. Утверждавший патанское происхождение нашего Спасителя, оказавшийся сайидом, особенно хлопотал обо мне и устроил мне уютное место для сна, снабдив большим количеством тёплой одежды.

Утром переход в четыре или пять косов вывел меня за пределы деревень Така, и я направился прямо через страну к разрыву в окружавших её холмах, через который, как мне объяснили, шла дорога в Марват.

Дойдя до возделанного места без жилья, где несколько человек были заняты жатвой, я спросил у них дорогу. Они настойчиво убеждали меня не отваживаться идти одному, потому что меня непременно убьют. Их доводы были столь убедительны и произносились столь серьёзно, что я последовал их совету и свернул на запад, намереваясь попасть в небольшой городок и крепость Кунди, которые они назвали и откуда, поскольку большая дорога вела через него в Марват, я мог, вероятно, найти спутников для пути. По дороге туда я встретил человека, который обнажил саблю и уже собирался принести меня в жертву как неверного сикха. Я едва успел сказать ему, что я ференги, как он немедленно вложил оружие в ножны и, дружески обняв меня за талию, повёл в находившуюся неподалёку деревню, где меня гостеприимно угостили. Здесь я узнал, что Кунди находится в одном косе, и потому снова отправился в путь. Когда я подходил к нему, старик, пасший коз, схватил небольшой узелок, который я нёс. Я возражал ему насколько мог и просил не вынуждать меня применять силу, чтобы заставить его отпустить добычу, одновременно уверяя, что не намерен позволить ему забрать узел, но он, казалось, упорствовал в своём намерении. У него была лишь палка, и я легко мог бы одолеть его, однако стыд удерживал меня от того, чтобы ударить столь старое и немощное существо. Появились другие люди и избавили нас от необходимости борьбы. Они спросили, кто я, и, услышав, что ференги, оттолкнули старика и укорили его за дерзость. Он поклялся своей мусульманской верой, что не собирался грабить и полагал, будто я индус. Меня отвели в деревню и угостили хлебом и пахтой. Здесь, к моему большому удовлетворению, мне сообщили, что в деревне находится отряд, который утром отправится по той самой дороге, по которой намеревался идти я, а целью его путешествия был Пешавар. Я обнаружил, что отряд состоит из сайида из Пешавара и его спутников, а также мунши Сирвар-хана, вождя Така, который, помимо прочих вещей, вёл двух прекрасных верблюдов в подарок Султан Мухаммед-хану, одному из пешаварских сардаров. В Таке я слышал об этом сайиде, но понимал, что он был посланником Ахмед-шаха, мнимого защитника ислама в стране юсуфзаев, и что его целью было получить от старого Сирвара средства в помощь благому делу. Теперь я узнал, что он являлся агентом Султан Мухаммед-хана, что, однако, не мешало ему употреблять старания для поддержки замыслов воинственного сайида, хотя тем самым он не заботился ни о желаниях, ни о выгоде своего сюзерена и господина. Великим людям в этих странах служат весьма посредственно.

Когда я засвидетельствовал своё почтение сайиду, он принял меня с величайшей любезностью и заверил в помощи и защите на всём протяжении путешествия. Я счёл большой удачей встречу с этим человеком, поскольку в его обществе исчезали все сомнения и опасения относительно опасностей дороги. В Кунди имелась крепость, служившая резиденцией Ахмед-хана, правителя, почтенного человека, которого можно было считать тем, чем он сам назвал себя сайиду, — добрым патаном и верным вассалом Сирвар-хана. У него был гарнизон из ста человек, поскольку Кунди являлся пограничным постом со стороны Банну. Нам представился случай увидеть, что в этом была необходимость, ибо к вечеру ударили тревогу и солдаты поспешили на равнину: разбойники из Банну вышли из своих холмов и приблизились к месту. Однако они отступили, и Ахмед-хан, прежде чем возвратиться в крепость, упражнял немногочисленных конных слуг в стрельбе из фитильных ружей и владении копьями. Большая часть его солдат была пешей, люди невысокого роста, одетые в чёрные или тёмные одежды. Это были рохиллы, или афганские горцы. Вечером нам подали угощение из птицы, поскольку Ахмед-хан принял отряд как гостей; а рано на следующее утро мы выступили в Марват в сопровождении проводника.

Переход приблизительно в семь косов по довольно хорошей дороге привёл нас ко входу в проход через холмы, где наш проводник попросил отпустить его, ссылаясь на страх идти с нами дальше. Проход через эти холмы, невысокие, был в целом широким и удобным. Примерно на середине пути находилось несколько естественных колодцев, или углублений в скалах, где множество мужчин и женщин были заняты наполнением водой своих машаков, или кожаных мехов. Их перевозят на ослах и волах. Эти люди пришли сюда с расстояния в пять или шесть косов и принадлежали к деревням на равнине Марвата. Вода, возможно, была хорошей и здоровой, но на вкус неприятной, поскольку сильно пропиталась запахом многочисленных кожаных мехов, постоянно погружавшихся в неё. Одна женщина узнала во мне ференги по шапке, которую я носил; это узнавание вызвало лишь немного безобидного веселья.

Когда мы поднялись на последнюю высоту этой небольшой цепи холмов, на которой находилось обширное кладбище, перед нами внезапно открылись равнины Марвата и Банну. Многочисленные деревни, отмеченные каждая своей группой деревьев, жёлтые оттенки созревших хлебных полей и причудливые формы окружающих гор, соединяясь и контрастируя друг с другом, составляли великолепную картину. Впереди и к западу отдалённые хребты представляли великолепное зрелище своей чистой белизной, разнообразимой полосами лазури, красного и жемчужно-серого цветов. Эти прекрасные и величественные черты пейзажа усиливались очарованием безоблачного неба. Созерцая это спокойное и вместе с тем роскошное проявление природы, я погрузился в изумление и восторг и очнулся от задумчивости лишь затем, чтобы пожалеть, что злодейство человека превращает в ад то место, которое Творец задумал как рай, — мысль, невольно возникшую у меня, когда я вспомнил о беззаконных племенах, живущих среди этих прекрасных мест или кочующих по ним.