ПОСЛЕДНИЕ ИЗ БЕССМЕРТНЫХ. Книга 2. Земли Элаара

— Ты не ответил. Откуда они знали?

Ветран смолчал, закончив с повязкой. Потом поднялся и достал с полки кружку, поставил её на стол, достал вторую, третью — ставил их так, как ставят фигуры на доске, и Арен вдруг понял: старик собирается говорить долго.

— Я оставил вам предупреждение у реки, — сказал Ветран. — Значит, было и второе ухо, которое услышало его раньше вас. Предупреждение действует в обе стороны — я говорил это ещё вчера. — Он посмотрел на Лиару. — Ты охотница. Ты знаешь: след, который ведёт к укрытию, ведёт и от него. Я выбрал предупредить. Дорога не даёт выбирать дважды.

— Мы не жалуемся, — сказала Лиара сухо. — Мы спрашиваем, кто.

— Те, кого ты называешь Наследующими, имеют слушающих на каждой дороге восточнее реки, — сказал Ветран. — Не столько, сколько у них было век назад. Достаточно. — Он сел напротив, перехватил руками кружку, и на мгновение в огне очага его лицо стало совсем старым — не морщинами, а глубиной. — Я не знаю, какой именно язык болтал вчера у реки. Но я знаю, что ваш маршрут узнали не сегодня. Его знали раньше, чем вы сами. Это единственное объяснение, почему они не догоняли вас три недели, а пришли и встали. Догонять — для тех, кто не знает, где добыча будет. Встать и ждать — для тех, кто знает.

— Кто мог знать? — спросил Арен. — Мы сами не знали. Мы шли. ..

Он не договорил. Потому что понял, ещё не договорив, — понял по тому, как стало тихо в комнате, как Марек перестал двигаться, как Ветран смотрел на него внимательно, без всякого удивления.

— Мы шли к узлу, — закончил он медленно. — С самого моста. С того самого клочка бумаги. Нам сказали: правый берег, потом вдоль воды. И мы пришли сюда — самым коротким путём из всего, что можно было выдумать.

— Ты думаешь, что вас вели, — сказал Ветран.

— Я думаю, что нас *провели*. Как проводят через болото по кочкам, которые знают наизусть.

Старик долго молчал. Потом кивнул — коротко, внутрь себя, как кивают людям, которые сказали правильную и при этом неприятную вещь.

— Тогда запомни второе, — сказал он. — Если тебя вели к узлу, значит, вчерашний бой был не за тобой. — Он сделал паузу, подбирая слова с той же осторожностью, с какой подбирают ступени в темноте. — Наследующие хотели знать одно: примет ли дорога тебя обратно. Тридцать лет назад она приняла тебя, младенца, — молча, крадучись, тогда дорога спала. Вчера ты вошёл в неё будучи взрослым, — и линия встала. Они это видели. Теперь они знают то, чего не знали: ключ не просто существует. Ключ *работает*.

— И что изменится? — спросила Лиара. Голос у неё был ровный, но рука лежала на колене ближе к мечу, как лежала вчера перед боем.

— Всё, — просто сказал Ветран. — До вчера они охотились на мальчика. Со вчера они будут ломать дорогу под ним. Это другое ремесло, и оно страшнее. — Он повернулся к очагу и перевернул в золе завёрнутый в мокрые листья кусок чего-то пахнущего рыбой. — Ешьте. Спите. Завтра дорога будет ждать ответа на вчерашнее, и лучше отвечать на него отдохнувшим.

Поздно ночью Арен проснулся от того, что стало тихо.

Не снаружи — внутри. Тот дом, который кто-то вёл в соседних комнатах, замолчал, и тишина эта разбудила его точнее любого звука. Он лежал на лавке у стены, под тяжёлым пледом, пахнущим высушенной на ветру травой, и слушал: дыхание Марека — в глубоком углу, ровное; Лиары — у двери, лёгкое, чуткое, сна для вида. И третье дыхание. Оно шло из-за двери, в сторону ключа.

Он выскользнул из-под пледа, босиком, в одной рубахе. Рана в предплечье тянула горячей ниткой, но терпимо. За дверью, у струи воды, на камне сидел Ветран — не спал, глядел вверх, на ложное небо.

— Дорога не спит, — сказал он, не оборачиваясь. — А ты не спишь, потому что она не спит. Садись.

Арен сел рядом. Вода шла вверх, и в этом движении, если смотреть долго, было что-то гипнотическое — как будто ущелье перевёрнуто, и это не ручей бьёт из недр, а тот, верхний мир, капает вниз.

— Я спрашивал про записку, — сказал Арен. — На мосту. Ты не ответил.

— Я ответил. «Позже». — Ветран всё смотрел вверх. — Позлее наступило.

— Это были вы? «В.»?

Старик помолчал. Потом улыбнулся — медленно, уголком рта, и в этой улыбке Арен с удивлением узнал что-то отцовское: та же скупость, та же привычка отдавать не больше, чем берут.

— Ты задаёшь этот вопрос так, будто ответ что-то изменит, — сказал Ветран.

— Изменит.

— Нет. — Старик наконец повернул к нему лицо, и ложные звёзды стояли в его глазах, не отражаясь. — Ответ ничего не изменит. Если я скажу «да», ты подумаешь, что мне можно доверять, и ошибёшься: я подписывал записки и тем, кому не следовало бы их читать. Если скажу «нет» — ты подумаешь, что у дороги есть ещё один доброжелатель, и ошибёшься сильнее: доброжелателей у старых дорог не бывает, бывают те, кому от твоей жизни что-то нужно. — Он вновь посмотрел вверх. — Спроси не кто. Спроси зачем. Это единственный вопрос, на который дорога отвечает честно.

— Зачем тогда предупреждение у реки?

— Чтобы вы пришли сюда живыми. — Ветран сказал это просто, как говорят о погоде. — Причина, как видишь, себя не оправдала. И всё-таки я бы оставил её ещё раз. Потому что дорога, которая молчит, когда должна говорить, перестаёт быть дорогой. — Он помолчал и добавил, тише: — А я не умею быть ничем другим.

Арен сидел, перебирая эти слова, как перебирают детали, подогнанные наполовину. Потом спросил то, что не собирался спрашивать, то, что пришло само:

— Ты помнишь её.

Старик не стал спрашивать, кого. Тишина в ущелье стала совсем глубокой — даже вода, казалось, прислушалась.

— Помню, — сказал Ветран. — Она шла последней из ваших троих. Отец нёс тебя и смотрел под ноги. А она шла последней и смотрела назад — каждые десять шагов, по наученному, без страха, как делают те, кого трудно напугать за спиной. — Он говорил ровно, но паузы между фразами росли, будто каждое следующее слово находилось дальше предыдущего. — На третьем камне она остановилась. Положила ладонь на камень — и камень её принял. Мне не пришлось выходить к вам из-за арки: она сама знала, где граница и кто её держит. И она сказала — не мне, камню, но я стоял ближе, чем был должен, и услышал: «Я верну всё, что взяла. Только не сейчас и не себе».

Арен не дышал. Где-то за его спиной, в темноте у дома, что-то тихо скрипнуло — и он знал, чьё это дыхание сбилось на полудохе: отец стоял за дверью. Стоял и слушал. Сколько он там стоял — Арен не знал.

— Что она взяла? — спросил он хрипло.

— Этого дорога мне не сказала, — ответил Ветран. — Или я не сумел спросить. — Он поднялся, опираясь на посох, и на прощание положил Арену на плечо тяжёлую руку — первый раз за вечер коснувшись его. — А теперь спи, мальчик. Завтра ночью дорога покажет вам кое-что, что показывает редко. К тому нужно быть выспавшимся. Кровь Вейров платит за смотрение, как за всё остальное, — а платить надумавшись, ты уже заплатил.

За день отдыха, который Ветран велел считать не отдыхом, а приготовлением, они сделали то, чего не делали с Эйрена: починили снаряжение, перебрали припасы, промыли раны заново. Марек молчал больше обычного — молчал по-своему, рабочим молчанием, — но Арен дважды ловил его взгляд, устремлённый не на дело, а в никуда, и оба раза отец тут же возвращался к работе, будто мысль его была неприкаянной птицей, которую нельзя оставить сидеть. Лиара сняла с полки в доме прялку — она стояла там для кого-то, кто давно не прял, — и часами возилась с льном, который старик достал из сундука и молча протянул ей. «Руки должны помнить не только оружие», — сказал он и не объяснил, почему.

А ближе к ночи Ветран вывел их на поляну.

Снаружи, со стороны арки, трёх ушедших в неё людей давно не было; а на самой поляне всё было иначе, чем днём. Одиннадцать камней стояли в темноте, и каждый — тускло, как угли под золой — светился изнутри, но свет этот не был светом: он не освещал ничего вокруг, он просто *был*, внутри камня, вместо камня. Ветран провёл их вдоль линии, до поваленного седьмого, и остановился.

— Дорога помнит тех, кого проводила, — сказал он тихо. — Она показывает это не всем и не всегда. Сегодня покажет — я попросил. Просить у дороги можно не часто, и я не стал спрашивать для себя. — Он опустился на поваленный камень, как садятся на скамью у своего порога. — Подойди к седьмому. Положи ладонь. И слушай не ушами.

Арен подошёл. Камень под рукой был тёплый, как кожа, и гладкий, как кожа, — и в ту же секунду в груди что-то дало трещину, как лёд под первым шагом весны, и поляна исчезла.

Не исчезла — стала прозрачной. Трава, камни, тёмное небо поверх всего — а поверх их, как отражение в тёмной воде, шла другая поляна, летняя, в жёстком свете полудня, и по ней шли люди. Трое. Высокий молодой мужчина с тёмными волосами — и Арен узнал его не по лицу, которого не мог помнить младенцем, а по походке, по тому, как он держал плечи, как смотрел не вперёд, а по сторонам, — молодой Марек шёл первым, и в каждой руке у него было по ножу. За ним, шагах в пяти, — женщина в дорожном платье, закутанная в плащ, несмотря на лето, и на руках у неё — свёрток, маленький, живой, с крошечным кулачком, торчащим из одеяла. Элина. Она была молода. Она была молода так, как молоды бывают только в чужих воспоминаниях и на портретах, которые врут: сильная, целая, с теми же упрямыми глазами, и на каждом шагу она оборачивалась — раз, другой, — смотрела назад, на запад, откуда они шли.

А на третьем камне она остановилась.

Арен видел это так, будто стоял в трёх шагах, — видел, как она перехватила свёрток, как протянула свободную ладонь к камню. Камень вспыхнул под её рукой — тот же ровный, внутренний свет, тот же, — и держала она руку на нём долго, губы её шевельнулись, слов он не слышал, как не слышал тогда Ветран. .. и потом она отняла ладонь, посмотрела на свёрток в другой руке — долго, внимательно, как смотрят на что-то, что решили запомнить, — и пошла догонять молодого Марека. Отражение тронулось, потемнело по краям, растаяло, как растает дыхание на стекле.

Арен стоял с ладонью на камне и не мог убрать её. Плечо горело, во рту был металлический привкус, мир качнулся — он и не заметил, когда Марек оказался рядом и крепко, до боли в здоровом плече, взял его за руку, отрывая от камня.

— Хватит, — сказал отец глухо. Не Арену. Камню.

Мир вернулся. Ночь, угли-свет внутри камней, ложные звёзды. У Арена текла из носа кровь — тонкая горячая струйка, и Лиара уже стояла рядом с влажной тряпицей, и лицо у неё было таким, каким бывало только тогда, когда она считала минуты до того, что не может остановить. Арен вытер нос, посмотрел на кровь на пальцах и вдруг, неожиданно для себя, усмехнулся — слабо, криво.

— Плата за смотрение, — сказал он.

— Дорога берёт не жестоко, — тихо сказал Ветран из темноты. Он не подошёл ближе; стоял там, где стоял, давая им то, что люди дают другим над чужим горем: расстояние. — Скажу, что не сказал вчера. Седьмой камень мог показать больше. Она, может быть, и хранит больше. Я просил — она ответила: сегодня этого довольно. — Он помолчал. — Я не знаю, сколько у неё хранится того, что она считает «довольно». Возможно, всё. Возможно, дорога умеет беречь людей от правды так же, как и приводить к ней. Это я вам сказать не могу. Этого мне самому не показали.

Арен искал глазами отца. Марек стоял, повернувшись к камню спиной — так стоят перед тем, к чему нельзя повернуться и от которого нельзя отойти, — и лицо его в свете углей-света было таким, какого Арен у него никогда не видел: открытым, как рана.

— Ты знал, что она говорила с камнями? — спросил Арен тихо.

— Я знал, что она говорила с ними тогда, — ответил Марек, не оборачиваясь. — Я не знал, что она *прощалась* с ними. — Он сделал паузу, и голос его, когда он продолжил, принадлежал совсем другому человеку — тому молодому, у которого в каждой руке был нож. — Тридцать лет я думал, что мы сбежали. Сегодня я впервые вижу, как выглядит бегство, когда те, кто бежит, уже знают, к чему бегут.

Больше в ту ночь никто ничего не сказал. Арен лёг, закрыв глаза, и сразу провалился в сон без снов — глубокий, тёмный, как сама арка, — а перед самым провалом последним, что он услышал, был тихий голос за дверью: голос отца и голос Ветрана, два старых голоса, говоривших о чём-то неслышном, и одно слово из их разговора всё-таки долетело до него сквозь сон, одно-единственное, произнесённое отцом, — имя:

Элина.

Утро в ущелье не наступало — серебряный свет над головой просто чуть менял оттенок, как меняет его свеча перед тем, как догореть. Арен проснулся от запаха каши и от того, что стержень за пазухой бил тревогу — не тревогой, нет: он *пульсировал*, ровно и настойчиво, направленно — впервые не куда-то вниз, к земле, а именно туда, по дороге.

У очага Ветрана не было. Было посохом прочерчено на земле то, чего вчера не было: карта, начертанная одной линией, как пишут те, кто пишет дорогу, а не землю — линия от точки, которую он узнал сразу (поляна, арка), к востоку, потом развилка. На развилке старик положил камешек. И второй, у нижней ветви.

Они нашли его у арки — темноты между порогами уже не было, дверь стояла открытой во все стороны сразу. Ветран сидел на поваленном камне, глядя на восток, и рядом на камне лежала вещь: плоский камешек с высеченной на нём засечкой — круг, рассечённый линией, те же три точки.

— Дорога отсюда идёт двумя путями, — сказал он, не здороваясь. — Верхний — быстрый, через селения, через людей. Через неделю он выходит к реке, что течёт по каменному руслу, и к городу у той реки. Там есть кому вас ждать: Наследующие уже знают, что узел встал на твою сторону, и поставят людей на каждую дорогу, которая туда идёт. — Он повернул голову. — Нижний — тихий. Он идёт вдоль границы ещё десять дней, там, где людей нет и не было, а потом срезает на север и выходит к той же реке выше города. Длиннее на четыре дня. На тихой дороге есть один перекрёсток, который я не обойду стороной, если вы пойдёте по ней. Я приду туда сам. Не ради вас, — добавил он прежде, чем Арен успел открыть рот. — Ради дороги. Она попросила.

Марек долго смотрел на начерченную линию. Потом спросил то, чего не спрашивал вчера:

— Ветран. Если бы она жива — дорога бы её пропустила?

Старик не ответил сразу. Впервые за всё время, что Арен его знал — а было это уже почти двое суток, что в последнее время считалось большим сроком, — Ветран выглядел так, будто вопрос застал его без посоха.

— Дорога её пропустила и тогда, — сказал он наконец, тихо. — Всё остальное, Марек Вейр, — не моя часть правды.

Марек кивнул. Больше он не спрашивал.

Они простились без объятий — так прощаются те, кто привык, что дороги сводят снова, — и Ветран, стоя у арки, проводил их одним последним предупреждением, брошенным уже в спины, в голос:

— И ещё! То, что они узнали вчера, — они уже передали дальше. По старым дорогам вести бегут быстрее людей. Через десять дней вся восточная половина тех, кто носит кровь Вейров, будет знать: ключ работает и идёт на восток. — Пауза. Арен не обернулся, но почувствовал, как слова догнали его, как догоняет брошенный вслед камень. — Подумай до перекрёстка, мальчик, каким ты пойдёшь по нему. Дорога, которую ломают под твоими ногами, ломается не сразу. Но ломается.

Они вышли через арку — и, как в первый раз, темнота между порогами длилась ровно столько, сколько нужно, чтобы сосчитать до ста, — и оказались на поляне, в обычном, жёстком утреннем свете, среди одиннадцати камней, ничем не примечательных, если не знать. Линии на них спали. Трава стояла примятая вчерашним боем, в ней чернела брошенная чужая сталь.

У выхода с поляны Лиара остановилась так резко, что Арен чуть не налетел на неё.

Она стояла, глядя на землю у самого края тропы, и лицо у неё было то, каким бывало вчера, перед тем как она сказала: «Босиком. Никто из людей». Арен подошёл и посмотрел.

В пыли у камня — в той самой пыли, по которой три часа назад прошли они сами, выходя из арки, — стоял след. Один. Широкий, плоский, несомненный. Босая стопа, чуть вдавленная впереди, будто идущий замер, перенося вес, — замер и повернулся. След смотрел в сторону арки.

— Он стоял здесь, — сказала Лиара очень тихо. — Когда мы выходили. Он стоял и смотрел нам вслед. Или смотрел, как мы уходим *внутрь*.

Арен поднял глаза на восток, туда, где начинался нижний путь — тропа, едва видимая, уходившая вдоль старой границы, в земли, где людей нет и не было. Стержень на груди пульсировал ровно, настойчиво, направленно — впервые не куда-то вниз, к земле, а именно туда, по дороге.

— Пошли, — сказал он. Голос у него дрогнул один раз и больше не дрогнул. — Через десять дней они будут знать, что я иду. Так пусть узнают из этих десяти дней, что я дошёл.

И они пошли — трое по тропе, на которой за тысячу лет не было столько живых следов, сколько оставили они за один этот день, — а позади них поляна с одиннадцатью камнями тихо светилась изнутри до самого полудня, как светится долго тёплый камень, на котором кто-то сидел.

Глава 4. Город у каменной реки

Два дня тихая дорога держала слово, которое дал ей Ветран: она была тихой до конца. Здесь не было ни селений, ни встречных крестьян, ни колёсного гула за спиной — только граница из камней, выглядывающая из травы всё реже, всё суше, будто дорога старела на глазах, и широкие, безлюдные холмы, заросшие ковылём, который качался от ветра, как вода. Арен шёл и чувствовал под ногами землю, как чувствуют её не ногами: ровный гул в груди шёл теперь впереди него, чуть левее, где-то под горизонтом, — и это было новое и неприятное ощущение, как если бы кто-то невидимый шёл впереди и держал его за конец длинной невидимой нити. Марек заметил, что сын идёт, чуть повернув голову, как слушают направление, — и дважды молча сверялся с ним, указывая рукой: туда? Арен кивал. Отец не спрашивал, откуда он знает. За три недели они оба привыкли к тому, что в этой семье появились вопросы, на которые не нужно было отвечать вслух.

Ломка началась на третий день — и началась не с боя, не с крика, а с тишины.

Арен заметил её первым, потому что тишина эта была у него внутри. Гул, шедший впереди левее, — споткнулся. Вот как это было: шаг, шаг, шаг, — и на месте, где должен был быть очередной мягкий удар дальнего пульса, ничего не было. Пустота. Как ступень, которой ожидала нога. Он остановился так резко, что Лиара, шедшая позади, обошла его по дуге, положив руку на меч — по привычке, не глядя, тело сработало раньше вопроса.

— Там, — сказал Арен, показывая на холм. — Что-то не так.

Не так оказалось за холмом, в низине, где старая дорога пересекала сухой ручей. Камень границы — один из последних, здешних, уголоватых, — лежал. Не поваленный ветром, как седьмой у арки: лежал распоротый. В расщепе его, рыжем и свежем, чернели заломанные клинья, обломки клиньев, — работали железом и кувалдой, и неделю назад, может, две. Камень был разбит на две половины, как разбивают орех, и Арен, подойдя ближе, почувствовал то, чего не чувствовал ни у одного камня на всём этом пути: ничего. Ни тепла, ни натяжения, ни того тихого присутствия, что было у всех остальных. Перед ним лежала не граница. Лежал труп.

— Они ломают дорогу, — сказал он тихо. Горло пересохло. — Вот что он имел в виду. «Ломать дорогу под твоими ногами». Они начали.

Лиара обошла камень, присела, подняла обломок клина, понюхала, откинула.

— Работали не горняки, — сказала она. — Клинья ставил человек, который не привык ставить клинья. Заложен криво, удары не в одну точку. — Она подняла глаза. — Но переломали. Переломали, потому что камень *позволил*. Смотри: нет ни осыпи от кувалд, ни выкрашенных чурок. Они ломали его два дня, а может, три. Обычный камень такого размера ломается за утро.

Марек стоял над расщепом молча, и лицо его было того серого цвета, какое бывает у людей, увидевших не врага, а погоду.

— За нами не гонятся, — сказал он наконец. — Понимаете? Гнаться — это за нами. А это — вперёд. Они не жгут мосты за нашими спинами. Они жгут их у нас на глазах, чтобы мы видели.

— Зачем? — спросил Арен, хотя уже, кажется, знал.

— Чтобы мы свернули с тихой дороги. — Марек повернулся к северу, туда, где за хребтом, дымного и далёкого, лежал человеческий край. — Тихая дорога им неподконтрольна. В ней есть камни, есть хранитель, есть то, чего они не умеют предсказать. А большая дорога — их. Там люди, постоялые дворы, заставы, списки. Там каждый видит каждого. — Он помолчал. — Они ломают камень за камнем, и каждый сломанный камень кричит нам: «Сверните, сверните на нашу дорогу». Это не охота. Это загон.

Лиара вытерла ладонь о траву и встала.

— Тогда есть два выхода, — сказала она. — Идти дальше по тихой дороге в гордом одиночестве и надеяться, что хранитель успеет на перекрёсток раньше их. Или сделать то, чего они не ждут. — Она посмотрела на дым за хребтом. — Они гонят нас в город. Значит, в городе нам нельзя появляться такими, какие мы есть. Но появиться такими, какие мы *не есть*, — можно.

— Нам нужна еда, — сказал Марек просто. — И нам нужно знать, что впереди. Ломают ли дорогу дальше — или только здесь. Есть ли у этого города староста, летописец, кто-то, кто помнит старые времена. — Он глянул на Арена. — И ещё: десять дней, Ветран говорил. Через десять дней все узнают, что ключ идёт на восток. Десять дней мы проведём лучше среди людей, чем на пустой дороге, где каждый всадник — это вся кавалерия мира.

Арен кивнул. Он смотрел на расщеплённый камень и чувствовал, как внутри, на месте, где жил гул, расползается холодная, странная пустота — пустота не страха, а долга. Кто-то ломал старое не ради него. Ради того, что через него должно было пройти. И впервые за всё путешествие ему стало ясно: он не едет по этой дороге. Он — причина, по которой её ломают. Камни ломали не прошлым вечером и не сегодня утром. Камни ломали *ради встречи с ним*, и каждый сломанный камень был письмом, которое он обязан был прочитать.

Разъезд настиг их на четвёртый день, на северном срезе, к полудню, — и настиг хорошо.

Лиара услышала их первой: она замерла, присев у земли, и сказала одно слово — «семеро» — с таким тоном, каким говорят «пожар». Потом Арен увидел сам: на гребне за долиной мелькнули всадники, строем, неспешным, — и сразу же разъехались веером, как охотничьи псы, приняв след. Плоскокаблучная сбруя. Он уже знал её силуэт наизусть, как знают наизусть почерк долговой расписки.

— Вниз, к ручью, — распорядился Марек. — Там овраг. Там мост, я видел с гребня. Старый. Если нам повезёт — каменный.

Они бежали. За спиной глухо и ритмично нарастал топот — не галоп, нет; Наследующие не гнали лошадей, они *прижимали*, экономя коней, зная, что загнанные не уйдут далеко. Это было страшнее спешки: они не торопились, потому что были уверены. Овраг принял их тенисто и мокро, ручей внизу пенился между камней, и мост оказался на месте — узкий, деревянный настил на двух чёрных каменных устоях, таких древних, что трава на них не росла. Арен, выбегая на середину, почувствовал под ногами то, что чувствовал у каждого такого камня: натяжение. Тетива. Спящую, дремлющую, — но тетиву.

Марек развернулся на середине моста.

— Лиара — туда, — он ткнул пальцем в скалу за устьем. — Стреляй с фланга, по коням, не по людям. Арен — камни. Скатывай всё, что катится. — И, глядя сыну в глаза, добавил то, чего не говорил никогда прежде: — И если знаешь, как это сделать — разбуди мост. Всё остальное уже не важно.

Первые всадники показались над гребнем оврага, когда Лиара уже исчезла в камнях. Арен и Марек вдвоём сорвали с карниза сверху первый валун — он пошёл вниз, разгоняясь, сбивая кусты, и лошади внизу встали, заржали, пошли врозь. Стрела Лиары — одна, вторая — легла среди них, и одна лошадь упала, закатив глаза, сбросив всадника в ручей. Крик. Кольцо пошло в обход, к броду ниже, — и теперь Арен видел их лицом: семеро, тёмная одежда, короткие копья, лица спокойные, рабочие. Они уже не улыбались, как в Эйрене. Это были не провожатые. Это были люди с задачей.

Трое взяли брод. Двое остались с лошадьми. Двое пошли на скалу — за Лиарой.

— Отец, — сказал Арен. Его голос дрожал, но руки — нет. — Держи их у устоя. Три удара сердца.

Марек не спросил, что он задумал. Он просто пошёл — вниз, на край настила, туда, где устой входил в воду, — и встал там с ножом, один против троих выходящих из брода, и Арену на мгновение стало так ясно, что никогда прежде: отец сражается не ради победы. Отец сражается, чтобы купить ему три удара сердца.

Он упал на колени у чёрного камня, прижал ладонь — ту, здоровую, — и позвал.

Не голосом. Он уже начинал понимать, как это делается: не словом, а *намерением*, тем самым рывком внутри, которым рвут привычку. Гул проснулся мгновенно — мостовой, старый, злой от того, что его глубоко спящую выдёргивают за рукав, — и поток пошёл сквозь него, как вода сквозь жернова: из земли — в камень, из камня — в его ладонь, из ладони — обратно, и мир вокруг стал тонким, прозрачным, и он *видел* мост: настил, устои, крепления, сгнившие за лето, скрытые под мхом, — видел, как механизм веками держит себя сам, и где у него зуб, и где у него слабое звено.