Любовь на предельной скорости

Телефон лежал на столе. Экран был чёрным. Лера смотрела на него долго. Потом всё-таки взяла и набрала номер.

Подруга ответила после третьего гудка. Голос сонный, но тёплый.

— Лер? Ты в порядке? Уже почти полночь.

— Привет, Маша. Извини, что поздно.

— Да ладно. Что случилось?

Лера помолчала. Она не знала, с чего начать. Обычно они говорили о работе, о студентах, о новых книгах. О личном — почти никогда.

Лера сделала глоток воды. Стакан был уже почти пуст.

— Я сегодня вспомнила Алексея. По-настоящему. Не так, как обычно — мельком, а подробно. До тошноты подробно.

На том конце провода стало тихо.

— Ох, Лер… — протянула Маша. — Опять?

— Не «опять». Просто… накатило. Сижу вот на кухне в темноте и думаю: как я могла столько лет не замечать, что живу с чужим человеком?

Маша вздохнула.

— Потому что ты всегда старалась быть хорошей. Идеальной женой. Идеальной дочерью. Идеальной преподавательницей. Ты же у нас мастер контроля.

Воспоминание снова пришло внезапно, как всегда — без предупреждения. Лера увидела лицо бывшего мужа как наяву.

Он стоял в их старой квартире, в галстуке, который она сама ему выбирала, и улыбался той самой улыбкой, от которой когда-то таяло всё внутри. «Лер, ну что ты как неживая? Расслабься».

Тогда она ещё пыталась. Пыталась быть «живой». Покупала кружевное бельё, которое он никогда не замечал. Готовила ужины, которые он съедал молча, уткнувшись в телефон. А потом приходили сообщения. От другой. От третьей. От пятой.

Теперь, сидя на кухне, она чувствовала знакомый холод в груди. Не боль — холод. Как будто внутри поставили металлическую пластину.

Лера невесело усмехнулась.

— Да. Мастер. Только вот контроль не спасает от того, что тебя считают скучной и правильной до тошноты.

— Он был мудаком, Лера. Ты это знаешь. Все это знают. Он изменял тебе с первого года. Просто ты не хотела видеть.

— Я видела. Просто… думала, что если буду ещё лучше, ещё правильнее, он оценит.

Маша фыркнула.

— Оценил. Назвал тебя учебником по этике. Красиво, ничего не скажешь.

Лера поставила стакан на стол. Звук получился слишком громким в ночной тишине.

— Знаешь, что самое страшное? — тихо сказала она. — Я иногда думаю, что он был прав. Что я действительно скучная. Что во мне нет… огня. Нет того, от чего у мужчин глаза загораются.

— Бред, — жёстко ответила Маша. — Ты просто закрылась после него. Как устрица. Нормальная реакция. Но это не значит, что внутри ничего нет. Просто ты сама себе запретила это показывать.

Лера провела ладонью по гладкой поверхности стола.

— Иногда мне хочется… — она замолчала.

— Чего хочется? — мягко спросила Маша.

— Хочется почувствовать что-то настоящее. Не по расписанию. Не под контролем. Чтобы внутри всё дрожало. Чтобы сердце колотилось так, что кажется — сейчас выскочит. Чтобы хоть раз в жизни потерять голову.

Маша помолчала.

— Лер, ты же сама преподаёшь этику. Ты лучше всех знаешь, чем заканчиваются такие «потери головы».

— Знаю, — ответила Лера. — Но иногда… иногда мне кажется, что лучше один раз сгореть, чем всю жизнь медленно угасать в своей идеальной квартире.

Подруга тихо засмеялась.

— Ого. Философский кризис в половине первого ночи. Ты точно в порядке?

— Не знаю, — честно сказала Лера.

— Лера, послушай меня. Ты имеешь право на чувства. Даже на неправильные. Даже на опасные. Ты не обязана всю жизнь быть идеальной Валерией Андреевной. Иногда можно просто быть Лерой. Живой. Сбитой с толку. Даже испуганной.

Лера закрыла глаза.

— Я боюсь, Маш. Боюсь, что если я хоть чуть-чуть ослаблю контроль, всё рухнет. Как тогда с Алексеем.

— С Алексеем рухнуло потому, что ты строила не свою жизнь, а ту, которую он хотел видеть. А теперь ты строишь свою. И если внутри что-то шевелится — это не катастрофа. Это признак того, что ты ещё живая.

Лера улыбнулась в темноте. Улыбка получилась грустной.

— Спасибо. Правда. Я просто… устала быть одна в этой тишине.

— Тогда перестань быть одна. Хотя бы иногда выходи из своей крепости. Давай сходим в пятницу куда-нибудь развеешься.

Лера уже пожалела, что позвонила подруге. Каждый их разговор заканчивался одинаково.

— Я не могу в пятницу. У нас заседание дисциплинарной комиссии.

— Опять?

— Да, очередной нарушитель

дисциплины, — Лера вздохнула.

— Но не на всю же ночь, Лер? — осторожно спросила Маша. — Ты каждый раз придумываешь всё новые и новые отговорки, чтоб никуда не идти.

— Не знаю. Может быть. Я просто ещё не готова.

Маша хмыкнула.

— Лер, два года прошло. Чтоб что-то изменить, нужно действовать и вылезти из скорлупы. Я не заставляю сразу спать с кем-то и вступать в отношения, но хотя бы кофе с кем-нибудь выпить вне университета можно же?

— Посмотрим, — сказала Лера.

Они поговорили ещё минут десять. О пустяках. О новой книге, которую Маша читала. О том, что весна наконец-то пришла по-настоящему. Когда разговор закончился, Лера положила телефон на стол и долго сидела неподвижно.

Потом встала, подошла к окну и прижалась лбом к холодному стеклу.

За окном река блестела под луной. Вода текла спокойно, без рывков. Как и вся её жизнь последние два года.

Но внутри, где-то глубоко под рёбрами, впервые за два года что-то шевельнулось. Не боль. Не тепло. Просто лёгкое, почти незаметное движение — как будто в идеально ровной стене появилась первая микроскопическая трещина.

Лера закрыла глаза.

В пятницу в 14:00 — дисциплинарная комиссия.

Станислав Быстров.

Она не знала, почему это имя вдруг всплыло в голове.

И не хотела знать.

5.

Стас сидел на корточках в полутёмном гараже, закончив собирать свой новый мотоцикл, и смотрел, как капли масла медленно стекают с картера на бетонный пол. Его чёрный кастомный байк стоял перед ним, словно зверь, которого только что приручили, но который в любой момент может вспомнить, кто он на самом деле.

Он вытер руки тряпкой, которая когда-то была белой, и бросил её в угол. В гараже пахло бензином, резиной и старым металлом — запахом, который для него был роднее, чем запах материнских духов.

На стене висела старая фотография. Он сам в шестнадцать лет, худой, с синяком под глазом, сидит на том самом «Урале». Рядом — отец. Трезвый. Редкий кадр. Отец тогда сказал: «Не трусь, сынок. Жизнь — она как дорога: нажал на тормоз — считай, уже проиграл.»

С тех пор он не тормозил никогда.

Через полгода после той фотографии отец умер. Печень. Стас не плакал на похоронах. Просто стоял и думал, что теперь некому больше орать по ночам. Мать через два года сошлась с каким-то дальнобойщиком и уехала в другой город. С тех пор они почти не общались. Она звонила только когда ей что-то было нужно. Никогда не спрашивала, где он берёт деньги, которые отправляет ей, потому что не хотела знать.

Стас провёл пальцами по раме байка. Чёрный матовый цвет, который он сам перекрасил. Никаких наклеек, никаких надписей. Только один маленький стикер под сиденьем — белый череп с надписью «Лучше сгореть, чем ржаветь». Он сам его нарисовал маркером в семнадцать лет, ещё когда был «Урал». С тех пор он кочевал с ним с байка на байк. Это был его талисман.

Сейчас ему было двадцать три, но иногда казалось, что он прожил уже все сорок. Или вообще не жил — просто ехал.

Телефон завибрировал в кармане. Стас вытер руки и достал его. Номер незнакомый.

— Алло.

— Стас, это ты? — голос был женский, немного надтреснутый.

— Кто это?

— Тётя Света. Мамина подруга, помнишь? Из соседнего подъезда.

Он помнил. Толстая тётка, которая всегда приносила им борщ, когда отец совсем расходился.

— Помню. Что случилось?

Женщина помолчала.

— Мама твоя… она в больнице. Опять. Почки. Врачи говорят — плохо. Просила тебе позвонить.

Стас посмотрел на байк. Тот стоял молча, словно ждал.

— Передай ей, что я приеду, когда смогу.

— Стас, она…

— Я сказал — когда смогу.

Он нажал отбой.

В гараже стало тихо. Только где-то за стеной капала вода из старой трубы.

Он сунул телефон обратно в карман и сел на байк. Не заводя, просто поставил ноги на подножки и обхватил руль. Представил ночь, трассу и скорость. Как всё внутри сжимается в одну тугую пружину, а потом — взрыв. И на несколько секунд ты не думаешь ни об отце, ни о матери, ни о том, что тебя снова могут вышвырнуть из университета.

Только ветер и дорога.

Он завёл двигатель. Рёв заполнил гараж. Стас надел шлем, опустил визор и выкатил байк на улицу.

Вечер был холодным. Апрель ещё не решил, хочет ли он быть весной. Стас выехал на кольцевую и сразу нажал на газ. Стрелка спидометра поползла вверх. Сто шестьдесят. Сто восемьдесят. Двести.

Ветер бил в грудь. Шлем гудел. Где-то внутри, глубоко, всё ещё ныло то самое место, которое никогда не заживало. Но на скорости это становилось почти терпимым.

Он вспомнил, как в девятнадцать впервые по-настоящему выиграл гонку. Не просто пришёл первым — а сделал всех. После финиша к нему подошёл какой-то взрослый дядька в дорогой куртке и сказал:

— У тебя талант, пацан. Но талант без мозгов — это билет в один конец.

Стас тогда ответил:

— Значит, поеду в один конец. Зато быстро.

Дядька только покачал головой.

Сейчас, на двухстах двадцати, Стас думал о том, что, возможно, тот дядька был прав. Но признавать это он не собирался.

Телефон снова завибрировал. На этот раз в гарнитуре шлема. Стас ответил, не снижая скорости.

— Чё надо?

— Вихрь, это Кот. Завтра в десять на старом аэродроме. Большой заезд. Призовой фонд серьёзный. Приедут ребята из области.

— Буду.

— Тебя же в универе опять прессуют, типа комиссия какая-то.

— Пусть прессуют.

Кот хмыкнул.

— Ты бы поосторожнее. Если вылетишь — тебе вообще капец.

Стас ничего не ответил. Просто отключил связь и прибавил газу.

Двести тридцать. Двести сорок. Дорога летела под колёсами размытой серой лентой. Фары встречных машин превращались в длинные световые полосы.

Он думал о том, что завтра на комиссии будет сидеть та самая преподавательница, терминатор в юбке, как окрестили её студенты. Соколова. Валерия Андреевна. И решать его судьбу. Достоин он их престижного заведения или нет.

Стас усмехнулся под шлемом.

«Интересно, она сама хоть раз в жизни делала что-то, за что потом было стыдно или от чего адреналин зашкаливал в крови? Как они могут судить его, если не понимают?»

Он сбросил скорость только когда впереди показался съезд к гаражу. Заглушил мотор и несколько секунд просто сидел, слушая, как остывает двигатель.

В кармане снова завибрировал телефон. Сообщение от матери:

«Прости, что снова тебя беспокою. Врачи говорят — нужна операция. Деньги…»

Стас не дочитал. Убрал телефон.

Он закатил байк обратно в гараж, закрыл ворота и сел на старый диван, который стоял в углу. Из-под сиденья байка он достал плоскую фляжку — ту самую, которую когда-то забрал у отца.

Открутил крышку, сделал один короткий глоток. Жидкость обожгла горло, но почти сразу растворилась в общем шуме внутри.

Это не выход. Он всегда это знал. Перед глазами всю жизнь стоял пример отца, который пытался таким образом сбежать от проблем. Стас не бегал. Он встречал их лицом к лицу и решал. По-своему. Любыми способами.

«Лучше сгореть на скорости, чем ржаветь на месте», — подумал он.

Это была не просто фраза. Это было всё, что у него осталось.

Он лёг на диван, не раздеваясь, и закрыл глаза. Завтра — комиссия. Завтра — возможно, последнее заседание перед отчислением. Завтра — та женщина с ледяным взглядом будет решать, имеет ли он право учиться.

Стас усмехнулся в темноте.

Пусть решает.

6.

Малый конференц-зал на четвёртом этаже всегда казался Лере слишком ярким. Белые стены, огромные окна без штор, длинный стол из светлого дуба — ни одной спасительной тени. Она пришла заранее, села на своё привычное место у окна и разложила перед собой идеальную линию: папка, ручка параллельно краю стола, блокнот на чистой странице.

Ректор вошёл последним. Следом — декан юридического факультета и двое старших преподавателей. Все ограничились короткими кивками.

— Начнём, — сказал ректор, когда все расселись. — Станислав Быстров, четвёртый курс. Валерия Андреевна, ваше заключение?

Лера подняла взгляд. Голос её был ровным и холодным:

— Систематические пропуски, задолженности по трём предметам, низкая успеваемость. Последний инцидент — серьёзная авария на мотоцикле, которая попала в местные новости. Мы уже давали ему два шанса. Третий будет просто издевательством над правилами. Рекомендую отчисление.

Декан поправил очки.

— Может, всё-таки дадим парню последний шанс? Он вроде не дурак.

Лера медленно повернула голову и посмотрела на него тяжёлым, спокойным взглядом.

— Мы уже давали. Дважды. Каждый раз он воспринимал это как разрешение продолжать в том же духе. Университет — не приют для тех, кто считает дисциплину необязательной.

В этот момент дверь открылась.

В зал вошёл парень.

Чёрная худи, потёртые джинсы, свежая ссадина на скуле. Короткие тёмные волосы растрёпаны, будто он только что сорвал шлем. От него за несколько метров ощутимо пахнуло бензином, кожей и холодным уличным воздухом. Он остановился на пороге, обвёл взглядом комиссию и задержался на Лере.

Их глаза встретились.

На долю секунды внутри у неё что-то резко дёрнулось — будто по натянутой струне провели грубой ладонью. Жар. Короткий, неожиданный, почти злой. Лера мгновенно отвела взгляд и уставилась в свои записи. Сердце стукнуло громче обычного. Она ненавидела это ощущение.

— Присаживайтесь, Быстров, — сухо сказал ректор.

Стас сел напротив комиссии. Не развалился, но и не подобрался. Сидел свободно, чуть откинувшись назад, словно находился не на дисциплинарном разборе, а на скучной паре. Его взгляд снова вернулся к Лере — тяжёлый, спокойный, без тени смущения.

Ректор начал зачитывать нарушения. Лера слушала вполуха. Краем глаза она изучала парня: крепкие кисти рук, лёгкую щетину, уверенную осанку. Он не опускал глаз. Не ёрзал. Не пытался строить из себя жертву. Просто сидел и смотрел — прямо, настойчиво.

Когда очередь дошла до неё, Лера подняла голову.

— Станислав, вы понимаете, что университет не может бесконечно терпеть ваши нарушения?

Он перевел взгляд на неё. Его глаза были тёмно-карими, почти чёрными.

— Понимаю.

— Тогда почему продолжаете?

Стас слегка пожал плечами.

— Потому что ваши лекции не учат жить на двухстах сорока в час. А я именно так и живу.

В зале повисла тишина. Один из преподавателей кашлянул.

Лера не отвела глаз. Внутри что-то неприятно сжалось.

— Жизнь на скорости — это ваш личный выбор. Но пока вы студент этого университета, вы обязаны соблюдать правила. Или уйти.

Стас смотрел на неё несколько долгих секунд. В уголках его губ появилось едва заметное, опасное движение — не улыбка, а что-то более жёсткое.

— Уйти проще всего. Только я не собираюсь.

— Почему? — голос Леры остался ровным.

Стас помолчал, будто решал, стоит ли говорить правду до конца.

— Потому что здесь у меня есть шанс стать, кем-то больше чем просто парень, который однажды разобьётся на трассе. Даже если у меня это пока хреново получается.

Лера почувствовала, как пальцы сильнее сжали ручку. Ответ был слишком честным. Слишком прямым. Без привычной студенческой наглости или угодливости. И этот взгляд, которым он сопровождал слова, заставил её на секунду забыть, где она находится.

«Он не должен так на меня смотреть. Не имеет права».

Ректор кашлянул.

— Валерия Андреевна, ваше окончательное мнение?

Она сделала короткую паузу, собирая волю в кулак.

— Моё мнение не изменилось. Отчисление. Мы не можем рисковать репутацией университета ради одного студента, который считает себя выше правил.

Стас продолжал смотреть на неё. Не агрессивно. Просто тяжело. Как будто пытался увидеть то, что прячется за её идеальной причёской и ровным тоном.

Голосование разделилось поровну.

Ректор вздохнул.

— Что ж… мой голос решающий. Испытательный срок один месяц. Все задолженности закрыть до следующего заседания. В случае повторного нарушения — немедленное отчисление без права восстановления.

Стас встал первым. Кивнул комиссии коротко, почти небрежно. Но перед тем, как выйти, снова посмотрел на Леру — дольше, чем нужно. Его взгляд медленно скользнул по её лицу, по тугому пучку волос, по строгому воротнику блузки. В нём было что-то опасное и… любопытное.

Дверь за ним захлопнулась.

Ректор собрал бумаги.

— Валерия Андреевна, вы как всегда принципиальны. Но, возможно, в этот раз стоило быть чуть мягче.

Лера закрыла папку с сухим щелчком.

— Мягкость здесь не поможет. Только дисциплина.

Она вышла из зала последней.

В коридоре было пусто. Только лёгкий запах бензина и кожи всё ещё висел в воздухе, словно отказывался исчезать.

Вернувшись в кабинет, Лера села за стол и открыла конспект по философии. Буквы расплывались перед глазами. Она пыталась сосредоточиться, но перед ней снова и снова вставал тот прямой, тяжёлый взгляд и низкий голос:

«…даже если у меня хреново получается».

Лера закрыла глаза на секунду.

Она поймала себя на том, что медленно проводит пальцем по краю папки — задумчиво, почти ласково. Точно так же, как ночью проводила пальцем по краю стакана с водой.

Идеальный порядок всё ещё держался.

Но теперь он требовал от неё заметно больше усилий, чем раньше.

Она открыла глаза, выпрямила спину и заставила себя вернуться к конспекту.

Но где-то глубоко, в самом дальнем углу сознания, Лера понимала: этот парень только что слегка качнул её тщательно выстроенный мир.

7.

Стас вышел из конференц-зала и хлопнул дверью сильнее, чем собирался. Звук прозвучал слишком резко в пустом коридоре. Он остановился, сунул руки в карманы худи и несколько секунд просто стоял, глядя в пол.

Испытательный срок. Один месяц.

Не вышвырнули. Пока.

Он коротко сплюнул сквозь зубы и пошёл к выходу. Кроссовки скрипели по плитке. В голове крутилась не комиссия и не этот долбаный испытательный срок. Крутилась она.

Валерия Андреевна Соколова.

Как она мгновенно отвела глаза, когда их взгляды встретились. Как сжала ручку так, что костяшки побелели. Как старалась говорить холодно и ровно, а голос всё равно предательски дрогнул. Он задел её. Своим пренебрежением к правилам.

Стас толкнул входную дверь и вышел на улицу. Холодный сырой воздух ударил в лицо. Он достал сигарету, прикурил и глубоко затянулся. Дым смешался с запахом мокрого асфальта и выхлопных газов.

«Терминатор в юбке», — подумал он и криво усмехнулся.

Но он был уверен, что это лишь маска. Тщательно продуманный образ, за которым она прячется от мира, как улитка в своей скорлупе.

Он сел на бетонный парапет у входа. Байк стоял неподалёку — чёрный, тяжёлый, ждал. Стас смотрел на него и думал.

«Интересно, сколько ей лет на самом деле? Тридцать? Тридцать два? Глаза мёртвые. Как у человека, который запретил себе жить и чувствовать».

Он вспомнил, как она смотрела на него, когда он сказал про двести сорок. На секунду в её глазах мелькнуло что-то настоящее. А потом она снова закрылась, как стальная дверь.

Стас затянулся ещё раз и достал телефон. Написал Коту:

«На вечер всё в силе?»

Ответ пришёл почти сразу:

«Да. 22:00 начало. Как универ?»

«Расскажу при встрече. Передай им, пусть готовят бабки».

Он убрал телефон, встал и пошёл к байку. Завёл двигатель. Рёв разорвал тишину кампуса. Стас надел шлем, опустил визор. Он проехал мимо главного корпуса, мимо студентов, которые спешили на пары.

Когда университетские здания остались позади, он наконец выкрутил газ и впервые за день по-настоящему выдохнул.

Свобода.

Вечером, когда солнце уже село, он снова выкатил байк на улицу. Городские огни размазывались в длинные световые полосы, пока он мчался по кольцевой в сторону заброшенного аэродрома.

Там уже собирались свои — рёв моторов, вспышки фар, знакомые лица. Кот кивнул ему издалека, показывая, что всё готово. Стас остановился на стартовой линии, заглушил двигатель и снял шлем.

Адреналин уже начал потихоньку подниматься в крови. Он знал: через несколько минут всё снова станет простым и понятным. Только скорость, только трасса и только те, кто способен удержаться на ней.

Двигатель ZX-14R глухо урчал на холостых, готовый сорваться в любой момент. Рядом уже выстроились остальные участники: красный R1, чёрный Suzuki GSX-R, пара агрессивно тюнингованных Honda и ещё несколько неизвестных ему байков из области. Свет фар резал глаза, отбрасывая длинные тени на потрескавшийся бетон.

Кто-то из организаторов поднял руку с флагом. Музыка резко стихла. Наступила та самая тяжёлая, звенящая тишина, которая бывает только перед стартом.

Стас опустил визор. Мир сузился до полосы бетона впереди и красного флага в руке организатора. Двигатель под ним жил своей жизнью — вибрировал, рычал, требовал отпустить тормоза. Сердце уже стучало в висках в такт поршням.

Флаг резко пошёл вниз.

Стас выжал сцепление и газ одновременно.

Заднее колесо взвизгнуло, оставляя чёрный след на бетоне. Байк рванул вперёд.

На первой прямой он выкрутил газ до отказа. Стрелка спидометра рванула вверх — 140… 160… 180… 200…

Байк ревел под ним, передавая вибрацию прямо в кости. Стас наклонился ниже, сливаясь с машиной.

Первый серьёзный поворот он вошёл на 210. Колено почти коснулось асфальта, шины завизжали, байк накренился так, что казалось — ещё чуть-чуть и ляжет. Но Стас удержал.

Выровнял и сразу добавил газу. В зеркалах мелькнули фары двух соперников — красный Yamaha R1 и чёрный Suzuki. Они висели сзади, пытаясь догнать.

На прямой Стас снова выжал ручку. 230… 240… Красный R1 попытался обойти по внешнему радиусу следующего поворота. Стас увидел это в зеркале и резко ушёл внутрь, перекрыв траекторию.

Соперник вынужден был сбросить газ, чтобы не влететь в него. Стас усмехнулся под шлемом.

«Не сегодня, ублюдок».

На длинной дуге он пошёл по внешнему радиусу, наклонив байк почти до предела. Колено ощутило жар асфальта сквозь комбинезон.

Сердце колотилось в унисон с двигателем. В этот момент всё исчезло: комиссия, Соколова, испытательный срок. Остались только дорога, скорость и рёв.

На последнем повороте перед финишной прямой Suzuki попытался нырнуть внутрь. Стас заметил движение краем глаза и резко нажал на газ раньше, чем нужно. Байк рванул вперёд, оставив соперника позади. Передние колёса на мгновение оторвались от асфальта.

Финишная прямая.

Стас выжал газ до упора. 250… 255… Цифры на приборной панели дрожали. Красный R1 висел в полуметре сзади, пытаясь дотянуться, но ZX-14R тянул мощнее на верхах. Стас удерживал руль двумя руками, чувствуя, как байк начинает «плыть» от скорости.

Пересечение линии он прошёл первым.

Рёв двигателя смешался с криками и гудками. Стас сбросил газ, прошёл ещё метров триста и остановился у импровизированной финишной арки. Снял шлем. Адреналин всё ещё кипел в крови, руки слегка дрожали.

Кот подбежал первым, хлопнул по плечу:

— Ты псих конченый, Вихрь. На 255 пошёл — я думал, сейчас улетишь с трассы!

Стас стёр пот со лба и криво усмехнулся.

— Деньги где?

— Уже у меня. Держи.

Кот сунул ему пачку купюр. Стас небрежно засунул их в карман.

— Это надо отметить!

— Не сегодня. Я пас, — отрезал Стас. — Утром рано вставать. Хочу попасть на первую пару.

Кот присвистнул:

— Ты серьёзно? Решил вдруг в отличники записаться?

Стас только хмыкнул и завёл байк.

— Типа того. Бывай.

Он медленно поехал прочь от аэродрома. Сердце постепенно возвращалось в нормальный ритм.