Вы оставили меня тварям I

За спиной ревел огонь. Из пролома доносились звуки стаи, и я вёл детей к котлу, стараясь одновременно смотреть, кто идёт за мной и что вылезает впереди.

Я всё ещё боялся звуков из пролома, но теперь смотрел туда и прикидывал, какой лапой тварь полезет первой. Если успею схватить её, дети получат ещё несколько шагов. За них я мог держаться. Хмурый дал мне силу, а до котла их довёл я.

У котла я пересчитал сцепленные руки. Пятеро. Старший пропустил девочку перед собой, встал рядом со мной — и увидел, что мои пальцы опять сводит. Я хотел разжать их, показать ему: всё нормально. Не смог.

---

Синхронизация кровью

Я дёрнул правую ладонь. По суставам резануло, пальцы согнулись ещё сильнее. Расправляю — опять сводит. Будто ручка ящика всё ещё здесь, а Хмурый боится её потерять. Мне детям помочь надо, за котёл убрать, а я стою и смотрю, как собственные пальцы загибаются. Подставлю эту руку ребёнку, и что? Я только что не мог отпустить бетон. Уцелевший ноготь был чёрным от крови под ним. Болит, проклятый, и опять заставляет меня смотреть вниз, когда смотреть нужно в пролом.

— Отпусти! — прохрипел я, пытаясь разжать кулак другой рукой.

Я тянул пальцы и чувствовал под кожей каменную твёрдость. Сколько ни дави — под ней всё стянуто, двигаться не даёт. В голове гудело, как в старом трансформаторе во время грозы; за гулом я с трудом разбирал шум подвала. А Хмурого разбирал отлично: «Держи! Не отпускай груз!» Илья лежал в углу, его было видно сквозь дым. До него несколько шагов, а голос орал так, будто он схватил меня за руку и запрещал отпустить.

Какой груз? Где груз?!

Я ударил себя по запястью коленом, пытаясь выбить из тела эту чужую волю. Боль вспыхнула с новой силой, но пальцы не разжались. Наоборот, они стали тяжелее, плотнее. Я провёл другой ладонью по тыльной стороне кисти. Шершавая, как наждак. Это ведь моя рука — почему её даже трогать теперь противно? Под кожей ходила судорога. Я давил на запястье, пытался поймать её между ладонью и коленом; она проходила дальше, к пальцам, и опять сжимала их. Я шипел на собственную руку, как на больной зуб. Ругал её, а сводило весь кулак.

За моей спиной девочка попыталась усадить младшего снова. Он оттолкнул её ладонь. Самый маленький, мальчишка лет семи, оттолкнулся пятками от пола, будто собирался вылезти из её рук куда угодно. Завыл так, что у меня заложило уши. Я пытался расслышать рычание за дымом, но за его визгом уже ничего не разбирал.

— Заткнись! — рявкнул я и сам услышал, как это прозвучало. Хрип, низкий голос — я бы так и после ночи с дешёвым табаком не сказал. А мальчишке всё равно, чей это рык: из моего рта вылетел.

Мальчик притих, только всхлипывал. Я наконец расслышал подвал — и лучше бы его не слышал. Из темноты, откуда несло серой и гарью, вылетели две искры. За ними рычание. Что-то шло низко над полом, в дыму; я всматривался, стараясь разглядеть, сколько до него осталось. Кости, переплетённые мышцы, тускло-жёлтые суставы. На них я и заметил, как тварь подбирает лапы. Сухие связки натянулись. Сейчас прыгнет.

Скелетный пес. Или то, что осталось от собаки после встречи с Разломом.

Он прыгнул — мимо меня. Я ещё ждал удара, а уже видел, куда летит пасть: к плачущему мальчику. Тот стоял ближе всех к дыре в стене. Оттуда до него тварь добиралась одним прыжком.

Инстинкт самосохранения орал: «Уходи!». Я уже начал отступать — и увидел, что освобождаю псу дорогу к ребёнку. Правая рука, та самая, ставшая каменной, взметнулась вверх. Я сунул её между пастью и мальчиком. Пусть возьмёт меня. Хмурый подсказал движение, но туда я шагнул сам.

Пес вцепился челюстями в мое предплечье. Зубы должны были хрустнуть кость. Вместо этого раздался звонкий щелчок ломающихся клыков. Хватка стянула мышцы под кожей, и челюсти застряли на напряжённом предплечье. Ощущение было отвратительным: влажное тепло пасти, трение шерсти о каменную поверхность руки, давление веса зверя, повалившего меня на спину.

Я лежал на полу, придавленный мерзким монстром. В нос бил запах гнили и мокрой земли. Мозг требовал бежать, ноги отказывались слушаться. Позвоночник ныл от удара об бетон.

«Не трогай детей», — снова прогремел голос в голове. Хмурый. Илья. Он видел этот момент своими глазами, пять минут назад, когда его рвали на части. Теперь он видел его через мои глаза.

Я посмотрел на морду пса. Она была совсем близко. Красные точки глаз, пасть — больше я ничего перед собой не различал. Слюна капала мне на лицо. Убрать бы голову, отвернуться, лишь бы эти зубы оказались подальше. Я уже собирался дёрнуться — и разозлился: отпущу, тварь опять полезет к детям. Злость была Хмурого, я узнавал, как она давила на страх, заставляла лежать здесь и держать. Мне хотелось отвернуться; Илья заставлял смотреть в морду, пока я ищу, за что её схватить.

Я повернул правую кисть внутри пасти, вывел пальцы к верхней челюсти. Оттолкну — он опять прыгнет, а ребёнок за моей головой. Я нащупал пальцами край кости. За него и схватить.

Пальцы сомкнулись на верхней челюсти пса. Шерсть под пальцами стала жесткой, как проволока. Я почувствовал, как под моим хватом затрещала кость скулы. Зверь взвизгнул, пытаясь вырваться, но я держал. Пальцы свело, а я всё давил, чувствуя под ними каждый рывок. Пусть вырывается. Ещё раз до мальчика ему добраться не дам.

«Хватай!» — крикнуло эхо.

Пес бил лапами, царапал вторую, обычную, мою руку. Кровь брызнула на щеку, потекла к губам. Я смотрел туда, где большой палец упирался в скулу: стоит ему съехать — зубы снова окажутся свободны.

Мне нужно было повернуть ему голову. Вывернуть, как курице на разделке. Я подтянул большой палец к скуле, другой край челюсти удержал остальными. Пёс мотнул мордой — и сам надавил костью на мой хват.

Перед глазами вспыхнуло пламя, и на миг я потерял морду пса. Увидел другой склад, горящие стеллажи, лица людей. Они кричали, звали на помощь, смотрели прямо на меня — или на того, кто стоял тогда на моём месте. В огне никого, кто мог бы их вытащить, я так и не увидел.

Я зажмурился от этого огня, хотя он был не перед лицом. Под веками стояли горящие стеллажи. Открыл глаза — сквозь морду пса всё ещё видел их. Чужая память лезла в бой именно сейчас, когда моя рука уже держала челюсть и нельзя было смотреть куда-то ещё.

«Работай!» — приказал голос. Хмурый рявкнул так, что я стиснул пальцы раньше, чем разобрал слово. Ему я сейчас был нужен с открытыми глазами.

Я заставил себя смотреть на пальцы. Пламя исчезло. Осталась только грязь, кровь и челюсть врага в моей руке.

Я уперся пяткой в бетон, подтянул колено. Пёс навалился на левый бок, и теперь его вес помогал мне повернуть корпус. Одной рукой я не вытащу его с себя; зато ладонь уже держала челюсть, а пятка не скользила. Я потянул, разворачиваясь всем телом. Он дёрнул лапой, попробовал упереться в пол, но голову повернуть вслед за корпусом уже не мог.

Я услышал сухой треск, будто ломал ветки, и под рукой голова пса дёрнулась вбок. Так она поворачиваться не могла. Получилось — а поверить я ещё не успел: тело тряслось, лапы скребли бетон, пыль летела в лицо. Я держал челюсть и ждал, когда он перестанет вырываться.

Я держал и после хруста. Лапа ещё скребла рядом с моим ухом; я вжался затылком в бетон, пережидая последние рывки. Только бы сейчас не отпустить слишком рано.

Когда тело стало неподвижным, я разжал пальцы. Рука болела адски. По руке жгло, словно её всё ещё тянули в разные стороны. Я уже отпустил пса, а боль оставалась; хотелось распрямить кисть, вернуть её в обычное положение, в котором раньше ничего не болело. Из носа потекла теплая жидкость. Я смахнул её тыльной стороной ладони. Красные пятна легли на каменную кожу.

Вокруг стояла тишина. Даже дети перестали плакать. Я перевёл взгляд с мёртвой собаки на них — и мальчик отшатнулся. Смотрел на мои пальцы, которыми я только что свернул чудовищу шею. Я разжал ладонь, хотел показать, что к нему не полезу, но он прижался к старшей ещё теснее.

Я попытался встать. Ноги подкосились. Сердце колотилось где-то в горле; мне казалось, сейчас вообще перестанет биться. Я ловил вдох, а грудь не поднималась до конца. Пришлось подползти к стене на локте и ждать, пока смогу вдохнуть ещё раз. Хмурый требовал движения. Я дал ему это движение — на локте, больше ничего пока не выходило.

Голова закружилась. Мир поплыл. Я увидел двойные тени от пляшущего огня. Они дергались в ритме биений сердца — или это у меня перед глазами всё дёргалось. Одна тень тянулась к трупу пса, другая — к детям.

«Ты живой?» — спросила тень.

Или это спросил я?

Перед глазами темнело, и я искал в углу лицо раненого D-ранга: хоть бы он смотрел сюда, хоть бы услышал меня. Он был всё бледнее. Я ещё надеялся попросить его подняться, а по его лицу уже видел, как трудно это будет.

— Подними нас, — сказал я раненому. Попробовал показать на детей, но локоть только протащился по бетону; голос сорвался в шёпот. Он смотрел в мою сторону, и я ждал хотя бы движения плеча. Мне хватило бы, чтобы он встал между ними и проломом, пока я заставляю себя подняться.

Руки перестали слушаться. Я смотрел на каменную кожу: она трескалась, в трещинах проступало розовое мясо. Попытался шевельнуть пальцем и уже не разобрал, получилось ли. Боль накрыла так, что лицо раненого исчезло из виду; я ещё хотел договорить просьбу, но не смог.

Я рухнул на холодный бетон. Сознание отключилось ровно на одну секунду. Или на минуту. Я пропустил, как дети оказались рядом, и даже по этому не мог понять, сколько пролежал.

Когда я открыл глаза, первым, что я почувствовал, был вкус крови во рту. Вторым — ощущение тяжести. Кто-то тащил меня за воротник куртки.

— Лёша! — старшая девочка тянула мой ворот обеими руками, пятками упираясь в пол. Та самая, которая держала младшего. — Он не двигается!

Мальчишка подхватил меня под затылок. Я оттолкнулся локтем, повернул голову и закашлялся ему на рукав. Он вздрогнул, но не отпустил. Встать сам я пока не мог. А они уже тянули.

Я попытался пошевелить пальцами. Правая рука ответила тупой, ноющей болью. Под кожей опять прощупывались мои кости, пальцы сгибались, как раньше. Я попробовал разжать их до конца — и поймал себя на том, что берегу тот хват. Пёс уже лежал мёртвый, а ладонь всё искала, за что ухватиться.

Из глубины подвала, откуда пришел пес, донесся новый звук. Я прислушался: шаги, тяжёлые, размеренные, сразу несколько человек. Сквозь топот пробился голос, от которого меня затошнило сильнее, чем от крови во рту.

Ефим.

Командир вернулся проверить, жив ли его расходный материал. По крайней мере, я не представлял, за чем ещё он полез бы обратно. Дети перестали тащить меня и повернулись к шагам. Я упёрся здоровым локтем, поднялся на колено. Ефим не должен был увидеть меня лежащим.

Глава 3

---

Зеркало Ефима

Что-то металлическое лязгнуло о бетон. Я вжался спиной в мокрую стену, не успев понять, откуда звук. У самого уха словно выстрелили. Гул в голове остался; я ждал, что сейчас лязгнет снова, и держал челюсти стиснутыми. Высоковольтный провод я будто проглотил — теперь только бы не шевельнуться, не тряхнуть его внутри. Хмурого слышал с трудом, сквозь этот гул: *«Не дыши. Он чувствует тепло»*.

Кто-то выходил из-за котла, от лестницы. Палка в руке, прямая спина. Я узнал Ефима раньше, чем разглядел лицо. Вернулся. Мне бы обрадоваться: командир спустился, сейчас выведет нас. Я даже посмотрел на люк. Крышка оставалась на месте. А этот шёл так же спокойно, как когда запирал её.

Фонарь у него задержался на обугленных досках, на крови. Пока он осматривал пол, я успел проверить, где дети. Луч дошёл до них — зажмурились. Я собирался заслонить их, но перед Ефимом и так стоял я. Он видел нас всех. Чего высматриваешь, сука? Лестница у тебя за спиной. Отойди от неё. Дети сбились в угол, прижавшись друг к другу. Маленькая Маша, та самая, что плакала громче всех, теперь молчала, закрыв рот ладошкой. Я посмотрел на её ладошку у рта. На пса она кричала, а теперь даже не всхлипывала. Всё смотрела на Ефима. При нём я тоже пока не мог выговорить ни слова.

Ефим остановился в трех метрах. Свет снизу делал его лицо почти кукольным: я смотрел на эту растянутую улыбку и ждал, когда он наконец перестанет улыбаться. Закрыл люк, вернулся — и ещё доволен.

— Ого, мусорный класс сработал? — Ефим носком перевернул лапу мёртвой твари. От его весёлого голоса меня передёрнуло. Так на рынке хвалят редкую находку, а он носком ворошил тварь, которая только что пыталась сожрать нас. — Или ты труп жрешь, Кубраков? Пахнет... интересно пахнет.

Он нагнулся, посветил на сломанные когти. Я заслонил старшему мальчику дорогу — тот уже потянулся к лестнице. Ефим заметил это и выпрямился между нами и люком.

Я не ответил. Губы пересохли, язык прилип к нёбу. Мышцы дрожали так, что я боялся разогнуть колени: ещё шаг, и они подломятся при нём. А за мной дети, и он уже заметил, куда мальчишка хотел уйти. Правая рука, та, что приняла эхо Хмурого, пульсировала жаром. Пальцы сами собой сгибались в крюки, впиваясь в ткань собственных штанов.

— Молчишь? — Ефим щелкнул языком. — Ну да, тебе сейчас трудно. Твое тело пытается привыкнуть к чужой воле. Это больно, да? Слышал, Наследники часто кончают дурью. Голова трескается, когда мертвецы начинают спорить за руль.

Он приблизился ещё на шаг. В правой руке был уже короткий клинок; вдоль него светились голубые руны. Мне нужно было смотреть на остриё, а я засматривался на узоры и злился на себя. Он включил навык. Сейчас полоснёт, а я всё разбираю рисунок.

*«Танец лезвий, — подсказал голос в голове. — Старая работа одного из наших. Быстрый, но хрупкий. Ломается на второй секунде».*

На второй секунде. Я повторил это про себя. Хмурый знал, что за работа; если он прав, нужно продержаться две секунды. Я отступил на полстопы. Буду ловить запястье. За светящейся полосой мне всё равно не угнаться.

Ефим ещё смотрел мне в лицо, когда клинок уже пошёл ко мне.

У щеки свистнуло, я втянул шею. Голубая полоска уже уходила в сторону, а я только нашёл взглядом руку Ефима. Запястье он уже убрал, а я всё пытался его поймать взглядом. Так он меня сейчас и разделает. Я готов был упасть, только бы клинок прошёл выше. Вместо этого повернулся боком, подхватив привычку Хмурого, и выставил правое предплечье. Больше подставить было нечего.

Лезвие заскрежетало по руке. Я сжал пальцы так, что заболели суставы, — под кожей сразу затвердело. Удар прижал предплечье к груди. Я ещё ждал, что сейчас прорежет, а клинок уже съезжал в сторону. Вся кромка давила на уплотнённую мышцу; потом давление исчезло. Я успел разглядеть белый след. Кожа держала. Вот так и буду держать, раз ничего другого не успеваю.

— Каменная кожа? — Ефим удивленно вскинул брови. — Ты научился этому за час? Или... это не твои руки работают?

Ефим отвёл клинок, повёл влево. Я подался следом и понял, что купился, уже когда остриё задело бедро. По ноге потекло тёплое, через мгновение защипало. Кровь дошла до грязного пола, оставила ржавое пятно. Я всё ещё хотел подставить руку на тот удар, который уже пропустил.

— Скорость выше, — пробормотал Ефим, крутя запястье. — Тебе не угнаться, щенок. У тебя реакция трупа, а у меня опыт живого.

Ефим рубанул сверху. Я вернул руку к лицу; он рубанул ещё раз, и ещё. Три удара подряд. На каждый пришлось подставить то же предплечье — замахнуться в ответ я уже не успевал. Потом повёл лезвие поперёк, заставил меня отшатнуться и сразу ткнул в живот, туда, где я открылся. Каждый раз, когда лезвие касалось меня, я подставлял правое предплечье или уходил корпусом; на последнем ударе лезвие чиркнуло по боку. Руку приходилось возвращать к лицу так быстро, что в суставах хрустело. Мышцы тянуло до надрыва. Я ещё не успевал выпрямиться после одного удара, а Хмурый уже заставлял подставляться под следующий. Хмурый орал внутри: *«Бей! Держи! Не отпускай!»*

Я пытался найти просвет между его замахами. Ударить бы сейчас — только руку от лица уберу, и он достанет до горла. За спиной шуршала моя куртка: дети прижимались вплотную, я слышал, как они дышат. Отступать хотелось всё сильнее. Но куда? Я отступлю, а он пройдёт к ним. Пришлось остаться между ними и Ефимом.

— Скучно, — надсмотрщик переступил через сломанный коготь, приближаясь к детям на полшага. — Ты просто мешок для побоев. Где твоя ярость? Где желание убить?

Я заметил, как он перехватывает клинок ближе к гарде, разворачивает остриё вниз. Ждал удара в лицо и оставил там руку. Ефим влез вплотную — рукоять пришлась мне под колено. Одновременно он подцепил мою стопу носком. Я попытался упереться, а она уже скользила из-под меня.

Нога подвернулась. Я ударился коленом о пол и задрал голову: Ефим прыгал на меня, клинок смотрел прямо в горло. Попробовал оттолкнуться от пола — с этого колена не успеть. Пригнуться тоже некуда. Его рука спускалась вместе с остриём; до неё ещё можно было дотянуться.

Я увидел, как поднялось его плечо. В голове вспыхнула чужая память: спина врага, холодное лезвие у шеи. Хмурый видел такой замах. Я дёрнулся ещё до того, как остриё пошло вниз.

Я подставил левую ладонь под запястье Ефима, отвёл клинок мимо горла. Правая схватила ту же руку выше кисти. Меня толкнуло назад вместе с ним. Я удержал обе ладони на его руке.

Мы столкнулись. Его рука застряла между моими ладонями, нож прошёл мимо плеча и ткнулся в стену. Ефим упёрся грудью, попробовал оттолкнуть меня без замаха. Я дал спине коснуться бетона — только кисть его не отпустил.

Ефим замер. Его глаза расширились. Он посмотрел на мои руки, сцепленные с его запястьем, и на то, как мои пальцы впиваются в его кожу, не давая вырваться.

— Стойка Хмурого... — прошептал он. Он выговорил имя почти без воздуха и подался назад, проверяя, удастся ли выдернуть руку. Пальцы у него побелели на рукояти. — Откуда ты знаешь стойку Хмурого?! Илья был мертв десять минут назад!

— Он все еще здесь, — я сдвинул правую кисть выше на его запястье, прижал локоть к своему боку. Голос был мой, но интонация — чужая. Грубая, рычащая.

Ефим попытался вырваться, активировал ауру давления. Волна энергии ударила меня в лицо, заставляя закрыть глаза. Ноги соскользнули с места, спина ударила о стену. Но я держал его запястье. Я попытался плотнее поджать пальцы и понял, что они уже зажаты до предела. От его запястья оторвать их я сейчас и сам бы не смог.

— Пусти! — закричал Ефим. Он бил меня свободной рукой, коленом, головой. От каждого удара я захлёбывался вдохом; я сбился со счёта и только прижимал его руку к себе. Отпущу, и всё это достанется детям.

Хмурый требовал держать. В голове от его команды становилось тесно, пальцы сжимались всё сильнее; я и сам хотел одного — чтобы Ефим остался здесь, со мной. За плечом шуршала детская куртка: старший заслонял малышку. Если я сейчас отпущу, Ефим дойдёт до них раньше, чем я поднимусь. Я вдавил его запястье в стену и перехватил правые пальцы плотнее.

— Ты не можешь сломать меня, — я открыл глаза и вдавил его кисть в бетон ещё сильнее. Передо мной было лицо Ефима, перекошенное от бессильной ярости. — Ты сам себе зеркало. Ты используешь чужих мертвецов, чтобы чувствовать себя живым. Как и я.

Последние слова дались с кашлем. Ефим ударил меня лбом. Я не договорил бы ничего больше, даже если бы придумал. Удержать. Только удержать.

Ефим зарычал и рванул руку на себя. С силой B-ранга это должно было быть достаточно, чтобы вывихнуть мое плечо. Но вместо этого я почувствовал, как он упёрся в мой захват и остановился. Мои пальцы сжались еще сильнее, входя в мякоть его предплечья.

Раздался хруст. Под пальцами. Ефим дёрнулся всем телом.

— А-а-а! — Ефим завыл, выпуская клинок. Рука повисла плетью; я следил за ней, ожидая нового рывка, а кисть только качнулась вслед за выпавшим клинком.

Он осел вслед за сломанной рукой. Я поднялся на ногах, пока он тянул меня вниз, и ударил основанием свободной левой ладони ему в нос. Целился близко, почти от груди: замахнуться больное плечо бы не дало. Содранную кожу обожгло, плечо отозвалось белой вспышкой. Хрящ треснул, кровь брызнула фонтаном. Ефим отлетел назад, упав на четвереньки, захлебываясь собственной кровью.

Ефим приподнял голову и зашарил по полу целой рукой. Я проследил, куда он тянется: туда, где упал клинок. Он попробовал крикнуть, но захлебнулся звуком. Аура то вспыхивала, то гасла. Я ждал, удержит ли он её; опять поверить, что с ним уже всё, было бы слишком дорого.

— Кто ты такой? — спросил он шепотом. Пока спрашивал, он отползал. Смотрел снизу вверх, ждал ответа. Ещё недавно это я ждал, что он скажет из люка. Теперь он хотел знать, кто перед ним, — наверное, мусорный класс такого делать не должен.

Я подошел ближе. Мои руки дрожали. Кровь текла из носа, смешиваясь с потом. Я следил за его целой рукой. Она тянулась к полу, искала клинок. Ботинком я отодвинул лезвие ещё на ладонь; Ефим увидел, что не дотянется, и поднял глаза. Вот теперь можно говорить.

— Я — наследник, — я шагнул к нему и отвёл ботинком выпавший клинок к стене.

Он повернулся и пополз к лестнице. Я посмотрел туда вслед за ним: к тому самому выходу, который он закрыл перед нами. Нет уж, сначала ответишь. Я наступил ему на спину и перенёс вес на ботинок. Он прижался к грязному полу, взвизгнул. Дальше не пополз.

— Не надо, — простонал он. Ефим попробовал вывернуться из-под моего ботинка, но я перенёс вес на пятку. Он вцепился целой рукой в мою штанину. — Кубраков, слушай... Мы можем договориться. Северный Меридиан... они платят хорошо. Я могу дать тебе имя. Ранг. Деньги. Забудь про этих детей. Они расходник. Таковы правила.

— Правила написаны теми, кто выжил, — я нажал ботинком, пока он не перестал тянуть мою штанину. — А я учусь у тех, кто умер правильно.

Мальчишка за моей спиной перестал прятаться. Выступил на полшага, чтобы увидеть лицо командира. Ефим поднял на него глаза и тут же отвернулся. Я подхватил его за ворот и повернул обратно. Пусть смотрит, кому только что назначал цену.

Я схватил его за волосы, отрывая голову от пола. Лицо Ефима было месивом. Разбитый нос, окровавленные губы, глаза, полные ужаса. Когда он пришёл, я ещё следил за его улыбкой, ждал, какую гадость он сейчас скажет. Теперь он сжимал губы, чтобы кровь не затекала в рот, и пытался угадать, чего я хочу. Пусть угадывает. От детей его голову я всё равно отвернуть не дал.

Я протянул правую руку к его поясу. Там висел коммуникатор. Защищенный биометрией. Я ткнул в экран — он требовал отпечаток владельца. Ефим даже сейчас оставался хозяином этой штуки. Через неё он нас списал, и через неё я хотел добраться до приказа.

Я посмотрел на его искалеченную руку. Кожа на указательном пальце была цела. На экране мигнуло: «Правая кисть. Указательный».

— Прости, — я опустил коммуникатор экраном вверх у своего колена. Слово выскочило само, привычное, будто я нечаянно задел человека в очереди. А внутри меня наконец отпустило: вот он, под рукой, и больше никого за собой не прячет. Я даже вдохнул свободнее.

Я перехватил его запястье левой рукой. Правую пришлось поднести ближе: она отяжелела, и я боялся промахнуться. Нашёл указательный палец, сжал. Ефим тут же попытался выдернуть кисть — я удержал запястье.

— Что ты делаешь? — Ефим завизжал. — Нет! Стой!

От его визга хотелось отвести руку. В памяти Хмурый ломал ветви, освобождая проход; я ухватился за это движение. Только здесь была рука Ефима, и я понимал, что делаю. Он дёрнул её, попытался столкнуть коммуникатор носком. Я прижал край экрана коленом, оставил вне его досягаемости. Пальцы перенёс ниже сустава. Теперь он меня не собьёт.

Я сжал пальцы и потянул, повторяя чужой хват.

Ефим кричал всё выше, потом оборвался. Я скорее почувствовал хруст под пальцами, чем услышал его: в ушах ещё гудело. Пришлось посмотреть на руку, чтобы понять, получилось ли.

Я отпустил его руку. Палец болтался на лоскуте кожи. Я сорвал его.

Ефим лежал в луже собственной крови, трясясь. Он даже не мог стонать. Только хрипел.

Я приложил оторванный палец к сканеру коммуникатора. Экран мигнул красным, затем зеленым. Доступ разрешен.

Быстро, пока аура Ефима окончательно не угасла и система не заблокировалась, я скачал последние данные. Достал свой телефон из внутреннего кармана рубахи, с третьей попытки включил приём по ближней связи. На коммуникаторе выбрал передачу журнала и схемы склада. Логи рейда. Список целей. Имя заказчика. Все, что могло помочь нам выбраться из этого ада.